Хочу от вас ребенка - Ана Сакру
Сам он уехал.
В какую-то внезапно возникшую командировку, но от этого мне не легче. У меня до сих пор мороз по коже, как вспомню его рычание. Он с утра был не в духе. С раннего утра, когда с испугу я бросила в его кружку две чайные ложки соли вместо одной сахара. Просто Зайцев меня пугал! Проснулся взъерошенный и злой! Что могло произойти за ночь? Решил, что совершил ошибку, когда впустил нас к себе?
Ну и не звал бы!
А рычать на меня не надо!
Оставила восхищения Пельц без комментариев. После вечернего укола, который мне поставила Адовна, мы задержались за чаем. Сегодня ко мне не подошел разве что охранник центра, чтобы полюбопытствовать о случившемся несчастье в моей семье. Но больше всего всех интересовали не подробности самого пожара, а то, что меня с братом приютил Зайцев.
Вот и Ада Адамовна сейчас пела ему дифирамбы. Жаль, что она не видела его сегодняшним утром. У него пар валил из ноздрей.
– И чего ты сгумозилась? – фыркнула Пельц, не дождавшись от меня реакции, кроме долгого зевка, который прикрыла ладонью. – Не выспалась, Лексевна? Уж не наше ли начальство тебе спать не давало? – хитро сощурилась женщина.
Я подпрыгнула на стуле, отчего синяки на моей раненой попе вспыхнули. Вспыхнули и щеки, когда вспомнила губы Ивана Романовича, мягкие и прохладные, нежно целующие место укола. Непроизвольно поднесла пальцы ко рту, дотронулась до нижней губы… Казалось, на ней до сих пор ощущался вкус его губ. Настойчивых и жадных.
Боже! Уверена, в моей жизни интимнее момента и не было! Его поцелуи…как обезболивающее. У меня гематомы перестали гореть, может, именно поэтому меня отключило сразу, как только моя голова коснулась подушки. А, может, тяжелый, напряженно-эмоциональный день высосал из меня силы, но спала я как убитая.
– Ада Адамовна! – возмутилась я и покосилась на женщину, пораженная такой простодушной бестактностью. – Выспалась. Просто устала… – снова зевнула.
Под конец рабочего дня я чувствовала себя выжатым лимоном. Слабость точно липкая паутина опутала мое тело, и мне нестерпимо хотелось уложить его на горизонтальную поверхность, обняв руками подушку. И поплакать. Да, мне хотелось поплакать.
Ну почему я такая невезучая? Что делала не так?!
Вчера я засыпала самой счастливой женщиной на свете, даже несмотря на выгоревшую комнату вместе со всеми моими вещами и погибшим маминым фикусом.
Мне показалось…что между нами промелькнуло что-то особенное, сильное, настоящее.
А утро подтвердило, что мне…показалось. И Зайцев явно обо всем пожалел.
Возможно, его взбесило, что Пашка надолго закрылся в туалете, не пуская его умыться. Или этот несчастный кофе с солью, или он просто привык жить один, и мы его по определению раздражали. А, может, Зайцев решил, что смешивать работу и личную жизнь слишком хлопотно, и я не стою того?
Я не знала… Не знала!
Да откуда мне знать, что творилось в его «ушастой», такой симпатичной голове?!
Но его раздражительность была настолько осязаемой, что её можно было резать ножом! Даже тогда, когда предупредил о ремонте. Я стояла перед ним и не знала, радоваться ли мне или плакать, потому что говорил он таким тоном, будто желал побыстрее избавиться от нас с Пашкой.
Тем не менее я была безмерно ему благодарна. Он оперативно организовал все ремонтные работы через своего знакомого и даже внес предоплату, просто поставив меня перед фактом и сообщив, что бригада планирует справиться за какие-то три-четыре дня.
Организовал ремонт и смылся в командировку, в которую ещё вчера ехать не планировал! Совпадение? Я не была в этом уверенна, меня мучили подозрения, что такая расторопность вызвана лишь острым желанием побыстрее избавиться от нас с братом, а не от врожденной доброты.
Тихо всхлипнув, я допила чай. От атакующих голову мыслей ломило виски и сами собой горбились плечи. Обида тлела в груди, тянула тяжестью. Я попыталась улыбнуться Аде Адамовне, прощаясь, но уголки губ упорно стремились вниз, не желая подниматься.
– До завтра.
– До завтра, дорогая, – проницательный взгляд Пельц впился в моё лицо, в глазах мелькнуло сочувствие. – Про Васильеву из третьей палаты всё помню, не переживай. Лексевна, погоди! – внезапно окликнула меня женщина. – Шеф наш когда обещался вернуться?
– Вроде через два дня, – пожала плечами.
***
Потянулись унылые будни.
Несколько обещанных Зайцевым дней обернулись в четыре.
Четыре муторных, долгих и резиновых дня.
Без хозяина дома в квартире Зайцева я чувствовала себя бесконечно неловко. Всё чужое, страшно что-то испортить или сломать. Тем более, что сам Иван Романович не забывал звонить мне каждый вечер и отстраненным, деловым тоном интересоваться как у нас с Пашкой дела. Эти звонки меня до ужаса тяготили. Я слышала в них опасение, что мы спалим и его дом, а еще робкую надежду, что мы в ближайшее время свалим. Я срывалась на брата. Шипела на него и ругалась. Чтобы ничего не трогал и перемещался по воздуху.
«И зачем тогда нас пригласил?!» – иной раз было готово сорваться с языка в трубку, но я лишь кусала губы и вежливо сворачивала тягостный разговор.
Я бы сняла нам с Пашкой другую жилплощадь или потеснились у Тумана, но ремонтники и правда работали поразительно быстро. Бригадир пообещал, что уже к вечеру третьего дня мы сможем заехать обратно, дергаться с места не было никакого смысла. Да и по всему выходило, что исчезнем мы из квартиры Ивана гораздо раньше, чем он вернется из Новосибирска. Я ему об этом не говорила, чтобы не сглазить. Пусть станет приятным сюрпризом, не сомневалась, Иван обрадуется.
Под давлением обстоятельств накрыла апатия, которую я не в силах была скрывать ни от Пашки, ни от коллег. Хорошо, что у меня было идеальное прикрытие – моя гормональная терапия.
Ничего не хотелось. Только спать. Спала я эти дни как медведь, пропустивший пару зим. Стоило очутиться дома, как я тут же вырубалась и не вставала до самого утра. На ночном дежурстве умудрилась заснуть прямо на стуле во время минутного перерыва между поступающими пациентами.
Грудь из-за гормонов потяжелела и болезненно ныла, волосы стали жирными, а талия непонятно с чего начала плыть, несмотря на исчезнувший аппетит. От количества уколов сидеть не представлялось возможным и радовало только то, что терапия подходила к концу.
Через пару дней мне предстояла финальная
