Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь - Арина Арская

— Ладно, — отзывается Павлик. — Как вернешься, то прихвати салфетки…

Тишина. Потом тяжёлые, уверенные шаги. Дверь на кухню открывается полностью, и в проёме возникает Арсений.

Заходит, медленно, почти бесшумно прикрывает дверь за собой, и его тёмный, непроницаемый взгляд приковывает меня к холодильнику.

Я замираю, всё ещё сжимая в руке ту дурацкую ложку, будто оружие против жестокости бывшего мужа.

Арсений делает два шага в мою сторону. Его лицо смягчается, в уголках губ появляется намёк на ту самую новую, лёгкую улыбку, которую он дарит только Насте.

— Меня радует уже то, что ты не кричишь, — говорит он тихо, почти шёпотом.

Я лишь хмурюсь и с силой прикусываю внутреннюю сторону щеки. Резкая боль возвращает меня в реальность. Кричать бесполезно.

Криками я ничего не добьюсь. Ни от него. Ни от детей, которые уже смотрят на него, как на волшебника, несущего их в сказочный Лондон.

— Ты решил у меня отобрать детей? — звучит мой шёпот, хриплый, сорванный.

Арсений медленно подходит к кухонному столу, упирается в столешницу напряжёнными костяшками пальцев.

Несколько секунд молча смотрит на свои руки, на дорогие часы на запястье.

Потом поднимает на меня взгляд исподлобья. Темные глаза, такие знакомые, такие чужие, буравят меня.

— Я не хочу отбирать у тебя детей, — произносит он чётко, отчеканивая каждое слово. — Но я хочу, чтобы они поехали со мной. И ты прекрасно знаешь, что без твоего согласия я не смогу их увезти в Лондон.

Я медленно киваю, всё ещё чувствуя на языке металлический привкус крови.

— Верно. Ты должен добиться от меня согласия.

И я прекрасно осознаю, что стоит мне сейчас встать в позу, закричать «нет, ни за что!», как я в один миг стану для своих же детей злой, скучной, непонимающей мамашей, которая лишила их сказки.

Лишила Лондона, папы-героя и весёлой Насти. Они в том возрасте, когда заграница кажется краем единорогов и приключений. Они никогда не простят мне этого.

И имеет ли мать запрещать такие поездки детям?

— Скажи честно, — внезапно срывается с моих губ шёпот, и я смотрю на Арсения прямо, открыто, уже почти ничего не боясь. — Ты бы дал согласие на то, чтобы я вывезла детей в другую страну? Вместе с другим мужчиной?

Он молчит. Минута тянется вечностью.

Слышно, как за окном воет зимний ветер. Арсений хмурится, смотрит в сторону окна, а потом снова возвращает тяжёлый взгляд на меня.

— Я бы для начала выслушал тебя, — тихо отвечает он с холодной, убийственной уверенностью.

Потом отталкивается от стола, выпрямляется.

— Времени до нашего отъезда ещё много. Есть время для тебя, чтобы ты всё обдумала. Есть время для наших детей, которые смогут принять решение и понять, чего они действительно хотят. Хотят они поехать со мной и Настей или хотят остаться с тобой?

Я горько усмехаюсь. Звук получается сиплым, надтреснутым.

— Конечно, они хотят поехать с тобой. — Делаю паузу, глотая воздух. — А я?.. Я всего лишь скучная, неинтересная мама.

— Они уже подросли, — его голос звучит мягче, почти по-отечески, — они уже не малыши, чтобы нуждаться в тебе, как в воздухе. Они уже взросленькие, и, конечно, им захочется увидеть мир.

Он делает шаг ко мне. Затем ещё один. Сокращает расстояние между нами до минимума.

— И, Поленька, послушай, — он серьёзно всматривается в мои глаза, и на миг мне кажется, что я вижу в его зрачках того старого Арсения. — Мы с тобой разошлись в хороших отношениях. Без скандалов. И я тебе бесконечно благодарен за то, что ты была мудрой и осознанной женщиной.

Он замолкает, подбирая слова. Потом внезапно его тёплая, широкая ладонь накрывает мою руку с ложкой.

Он осторожно забирает ложку, откладывает в раковину с тихим лязгом. А потом его пальцы снова смыкаются вокруг моей кисти, крепко, почти по-родственному сжимают её.

— И я могу устроить то, что ты тоже поедешь в Лондон.

Я попёрхиваюсь, воздух застревает в горле.

— Что?

— Мы же можем оформить и твою поездку, — поясняет он, и в его голосе звучат нотки делового, уже почти осуществлённого проекта. — Почему бы и нет?

— Поехать… с вами? — я слышу свой собственный, полный недоумения и горькой насмешки голос. — Что это ещё за извращение?

— Не с нами, — он хмурится, и его пальцы слегка разжимают хватку. — Не надо говорить, что я предлагаю тебе какую-то поездку “дружной шведской семьей!. Нет. Мы отдельно поедем, ты отдельно поедешь. Но я поспособствую тому, чтобы тебе дали визу. Поспособствую тому, чтобы ты сняла хорошее, комфортабельное жильё. Рядом.

Я медленно, очень медленно вытягиваю свою руку из его тёплого, захвата. Отступаю на шаг назад, к окну, и отворачиваюсь, прижимаю ладонь ко лбу.

Я делаю медленный, прерывистый выдох, пытаясь осмыслить предложение, которое звучит одновременно как насмешка и как последний шанс.

— Я понимаю, решение сложное, — вздыхает за моей спиной Арсений. Его шаги отдаляются… — Но время есть. Никто не увозит детей вот прям сейчас. И никто не требует твоего решения за пять минут.

Я слышу, как он наливает себе воды из крана. Слышу, как глотает.

— Я знаю, что ты примешь верное решение, Поля.

5

Я закрываю дверцу холодильника спиной. Лаковое покрытие — прохладное.

В руках держу спелое, почти идеальное красное яблоко. Его гладкая, прохладная кожица пахнет сладостью и приятной кислинкой.

Я перекидываю яблоко из ладони в ладонь. Вес его удивительно плотный, реальный, заземляющий.

Жонглирование яблоком немного успокаивает.

Смотрю на тёмно-красный бочок, на маленькую коричневую метку-завиток. Потом опускаю взгляд на пол, на кафель с бледным геометрическим узором, и, наконец, поднимаю глаза на неё.

На мою маму.

Она сидит за кухонным столом, прямая и надменная. Руки сложены перед собой на деревянной столешнице. Смотрит на меня. Не моргает. Взгляд её тёмных, почти чёрных глаз сердитый, испепеляющий. Тонкие, лишённые всякой мягкости губы поджаты так плотно, что стали просто бледной нитью на её лице.

Новости вываливаются из меня сами, сухие, обезличенные, будто не про моих детей, не про мою сломанную жизнь.

— В общем, вот такие новости, мам. — Я пожимаю плечами, и жест этот кажется мне чужим, неестественным. — Он хочет их увезти. В Англию.

Мама медленно, очень медленно выдыхает. Воздух со свистом выходит через её тонкие, раздражённо вздрагивающие ноздри. Она складывает одну ладонь на другую.

Руки у неё — костлявые, с длинными пальцами и аккуратным маникюром без лака, выдают её возраст, но не слабость.

Вся она — строгая, сухая, затянутая в блузку цвета пыльной розы с маленькими