Хочу от вас ребенка - Ана Сакру
Под плотно закрытыми веками расцвели красные круги, бедра покрылись мурашками. Всё тело напряглось, выгибаясь навстречу быстрым, ритмичным ударам.
Иван снова накрыл мой рот своим, языки лениво сплелись не столько в поцелуе, сколько в желании острее чувствовать вкус. И вместе рвано дышать.
Его руки обхватили мою голову, удерживая на месте, сильнее подгребая под себя, потому что стремительно учащающиеся толчки рисковали снести нас с кушетки. Влажные шлепки двух встречающих тел казались оглушительными.
Я вытянула одну руку над головой и уперлась ладонью в шкаф с документами, второй вцепилась в мужскую каменную ягодицу, подгоняя. Давая понять, что меня не надо жалеть. Я хочу именно так…Быстро, грубо, пошло.
Низ живота скручивало подступающей разрядкой, нервы звенели, сдерживаемые стоны слетали хрипами с искусанных губ.
Ваня приподнялся на руках, меняя угол проникновения. Навис надо мной, поедая мерцающим в темноте взглядом, двигался резко и глубоко.
Крупная судорога скрутила тело.
Я выгнулась, вцепилась в его спину и крепко прижала к себе, сжимая внутренними мышцами и продлевая опустошающие спазмы.
– Алена, я …сейчас…– предостерегающе процедил Зайцев, пытаясь отстраниться.
Не разрешила, сквозь собственные ощущения чувствовала, как он тоже дрожал.
Успокаивающе погладила по широкой спине.
Иван обмяк и навалился сверху, тяжело дыша. Я прикрыла глаза, жадно втягивая наши смешавшиеся запахи близости. Воздух казался влажным и горячим, как в парной.
По телу гуляла нега, в голове звенела блаженная пустота, несмотря на это
я знала, состояние эйфории продлится недолго. Уже ощущала подступающий откат и ту мучительную неловкость, которая повиснет между нами буквально через несколько мгновений.
Я не жалела. Мне это было жизненно необходимо. Возможно, именно с ним.
Глава 25
Алена
Пелена сошла с глаз, позволяя видеть в темноте: крепкая мужская задница, две параллельные ямочки на пояснице, болтающиеся на бедрах хлопковые брюки.
Зайцев, стоя ко мне спиной, резкими движениями выдергивал бумажные полотенца из диспенсера. Повернувшись полубоком, обтер подрагивающий член, заставив меня крепко зажмуриться.
Я склонна к рефлексии, к обостренным сантиментам и эмоциональным качелям. Эти качества отточены мною практически до идеала. Так я думала до этого момента. До момента, когда в десяти шагах от меня мужчина, с которым я переспала на рабочем месте, сверкал голой задницей и «нефритовым жезлом» или как его там. И этот мужчина – мой начальник!
Услышав шаги, сглотнула и заставила себя распахнуть глаза.
Зайцев, полностью запакованный в брюки, неторопливо приближался ко мне, таща с собой бумажные салфетки.
Это мило…наверное.
Я не знала. Не знала! Несмотря на расслабленность движений Зайцева, я видела каждую напряженную черточку на его лице, как чертова кошка!
Что он подумает? Что уже надумал?!
Иван протянул мне салфетки, а я… что я должна делать?
Делать это при нем?
Краска неловкости затопила мое лицо, каждый уголок моего тела. Довольного и сытого, но это не отменяло факта того, что я больше не находила себе здесь места.
– Спасибо, Иван…Романович, – проскрипела, пугаясь собственного осипшего голоса.
– Романович… – усмехнувшись, Зайцев сунул руки в карманы форменных брюк и отошел к окну, подперев поясницей подоконник.
Боже, это и правда, наверное, не уместно – обращаться к нему по имени отчеству после того, что здесь произошло, но…
– Извините… – я покачала головой, вставая с кушетки и натягивая свои штаны вместе с бельем. – Простите…я… – плюхнулась обратно на банкетку, не выдержав настойчивого взгляда Зайцева, и закрыла лицо руками. – Я не знаю, что на меня нашло…Черт… нет… я знаю, но… – сбивчиво пробормотала в ладони.
В смотровой повисла неловкая тишина. Спутанные мысли крутились в моей голове, и я не знала, что мне делать дальше, что говорить и как себя вести. Я запуталась, и это терзало куда больше, чем сосредоточенное лицо мужчины, который ожидал от меня слов. Оправданий или объяснений…
– Но… – голос Зайцева воткнулся в грудь иглой. В то место, где несколько лет наполненный горечью воздушный шар сдавливал грудную клетку.
Меня прорвало:
– Два года назад умер ребенок. Подросток. Во время операции. На моих глазах. У него остановилось сердце. Родители нам не сказали об этом… У него… – я захлебывалась внутренними слезами и словами, которые летели из меня как воздух. – У него был порок сердца. Недостаточность. Мы не знали…не знали… – я чувствовала, будто тот сдавливающий шар внутри меня лопнул. То давление, с которым жила два года, постепенно испарялось, вытекало из груди.
Это было так странно, так…непривычно…Я привыкла жить с этим давлением. Оно стало частью меня, но не зудело. До сегодняшнего вечера. Я научилась справляться, я приспособилась. Мне помогли, мне все помогали…Каждый в отделении! Уберегая, ограждая от сложных манипуляций. Все мы здесь были будто в едином сговоре. А я… Наверное, я нагло этим пользовалась, считая, что, отгородившись от прошлого, я исцелюсь.
Я не исцелилась! Сегодняшний вечер доказал это слишком красноречиво, слишком больно и подробно, чтобы не думала расслабляться.
– …мы делали все возможное! Все! А он…он не боролся. Его сердце не боролось, – я подтянула колени к груди и обняла их руками, утыкаясь носом.
– Это… твоя первая операция после того случая?! – изумленный мужской голос раздался слишком близко.
Я резко вынырнула из своего убежища и напоролась взглядом на Зайцева, который сидел рядом.
Я кивнула.
С тех пор я не бралась за сложные операции. С этим не было проблем, и меня не поперли из отделения. На той злополучной операции я ассистировала прошлому заведующему, Абраму Германовичу. Он, как никто другой, разделял мои чувства, но пережил, сумел справиться. Очень быстро продолжил работать, как ни в чем не бывало.
А я не смогла. Слабовольно попросила подменить один раз, второй, третий…И как-то само собой вышло, что больше мне и не предлагали оперировать сложные случаи, без проблем прикрывая, а я не рвалась.
И сейчас мне было дико стыдно и за это.
– Вы меня презираете? – покосившись на Зайцева, я очертила круг его сосредоточенного лица. Мужественного и красивого. Волевого. Я хотела найти в его лице осуждение. Хотела и, быть может, желала, но…его не было.
Зайцев смотрел на меня твердо. Без жалости и снисхождения. Без упрека и презрения. Он смотрел понимающе!
– Нет. Не презираю, – ровным тоном ответил. – Алена, уже ничего не исправить. Зачем ты оплакиваешь неудачный прошлый опыт?
– Неудачный? –
