Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

— Правда? Какое?

— Карксар.

«Зубастый».

Говорили они на греческом. Язык этот мальчик знал весьма сносно и даже умел на нём читать и писать. Отец наказ великого царя обучать отроков греческому и латыни успел исполнить только в отношении старшего сына, учением младшего занималась уже мать. Дарса науку сию не любил, норовил убежать пускать в ручье кораблики. Но многое в голове всё же осело.

— И вот что, парень, — сказал Палемон, — ты не зови меня господином. Ты больше не раб. Придём в Филиппы, у властей всё сделаю по римским законам.

— А этим сказал, что покупаешь, — буркнул мальчик.

— Ну а как было иначе? Шеи им всем свернуть? Купил. Если Софроника им заплатит, — усмехнулся Палемон.

— А если не заплатит?

— Да наплевать. Ничего они нам не сделают.

Точно не сделают? В это Дарсе не слишком верилось, поскольку из Фессалоникеи они выбирались чуть ли не бегом. Сначала быстрым шагом пришли в некий дом, где Палемон встретился с какой-то очень красивой тётей, весьма строгого вида, с яркими голубыми глазами. Даже, скорее, синими. Она посмотрела на мальчика так, что он ощутил, будто его, как букашку приподняли на пальце к глазам и повертели со всех сторон.

— Это он? — спросила Софроника.

— Да, — ответил Палемон, — возмутитель спокойствия.

— Что ты намерен делать?

— Мне нужна твоя помощь.

Дальнейший разговор Дарса не слышал, но этот дом они с Палемоном очень быстро покинули. Миловидная девушка сунула здоровяку в руки небольшой узелок с лепёшками и подмигнула мальчику. Далее они направились к городским воротам и миновали их без приключений.

Когда за спиной осталась ближайшая к городу оливковая роща, что росла по обе стороны от мощёной камнем дороги, Палемон свернул в сторону. Неподалёку, шагах в пятидесяти, он остановился возле группы заросших мхом камней. Осмотрелся и, не без натуги сдвинул один из тяжеленных на вид валунов. Под ним обнаружился клад. Завёрнутый в несколько слоёв полотна кожаный футляр. Палемон раскрыл его и извлёк вот этот самый топор. Кинул беглый взгляд и сунул назад. Но под камень прятать не стал, забрал с собой.

Они вернулись на дорогу и зашагали на север. Шли, пока Дарса не начал хромать. Он совсем сбил ноги. Вообще-то был привычен бегать босиком, хоть и сын знатного воина. Слишком мал ещё, чтобы постоянно в сапогах щеголять, их мать выдавала для торжественных случаев, в остальное время Дарса ничем не отличался от детей коматов. Однако за минувшие месяцы мальчик совсем мало ходил — малолетних рабов или везли на телегах, или на корабле. Отвык.

Палемон, увидев, что Дарса спотыкается на каждом шагу, наругал его за молчание. Они свернули в лес. Только сейчас мальчик заметил, что новый знакомый тоже бос, да и вообще одет очень бедно. Как-то это плохо вязалось с диковинным топором, отделанным серебром.

Лес тут был… Да разве это лес? С точки зрения юного дака — так, кусты.

Дарса всё время опасался погони, оглядывался, но Палемон, кажется, совсем её не боялся.

— Заночуем здесь, — заявил он, присмотрев удобную полянку, — вон, сухое видишь? Ветки ломай и сюда тащи.

Он оглядел окружавшие их заросли маквиса и проворчал:

— Не степь и на том спасибо.

Кремень и кресало у Палемона нашлись в том же футляре, где помимо топора лежало еще несколько полезных вещей. Здоровяк высек огонь, скормив искрам найденный сухой мох, а потом тонкие веточки. Вскоре костёр разгорелся.

— Увидят? — опасливо спросил Дарса.

— Наплевать, — беспечно ответил мужчина, — ничего не бойся. Тебя теперь никто не тронет. Здесь мы заночуем. Подождём Софронику.

— Ту женщину? — переспросил Дарса.

— Да. Она утром поедет в Филиппы, и мы присоединимся к ней.

Он развязал узелок и протянул Дарсе лепешку.

— Ешь.

Им передали и флягу из тыквы с водой. Вскоре живот у мальчика перестал жалобно урчать, он пригрелся у костра. Тот пожирал хворост с пугающей быстротой и Палемон, ворча, бродил по округе, рубил и ломал сушняк. Дарсу больше не тормошил, позволив отдохнуть и мальчик впал некое оцепенение, почти блаженное.

Он вновь смотрел на огонь не равнодушно и весёлое пламя снова обещало ему… что-то.

«Всё будет хорошо. Теперь вот точно».

На небе зажглась россыпь звёзд, ярко сиял серебряный месяц убывающей луны.

Палемон, закончив заготовку хвороста, уселся возле огня напротив мальчика. Спрятал топор и достал из всё того же кожаного футляра несколько ножей. Рукояти у них были странными, для руки неудобными — узкое продолжение клинка без деревянных накладок, без какой-либо обмотки. На них в свете костра тоже угадывался узор. И здесь серебро? Странное оружие, а уж какое дорогущее и не представить.

Палемон осмотрел их, попробовал пальцем заточку и убрал. Затем взглянул на Дарсу так, будто впервые увидел и, задал вопрос, который мальчик ожидал давно, но он всё равно застал его врасплох, ибо был произнесён очень странным тоном:

— Ну что. Теперь к делам нашим. Скажи-ка мне, парень, ты кто? Как тебя зовут?

— Пер, — пробормотал Дарса первое, что пришло в голову.

Пер — «мальчик» на гетском.

— Мальчик, не ври мне, — спокойно заявил Палемон на языке гетов, — как тебя мать звала?

— Дарса, — буркнул сын Сирма нехотя.

— Какое хорошее имя, — улыбнулся Палемон, — с таким именем неужели меня боишься? Не бойся и не прячься. Я же сказал — с тобой больше ничего плохого не случится.

Дарса смотрел на огонь.

— Кто твои отец и мать?

Дарса шмыгнул носом. Отвернулся.

Палемон подсел к нему и обнял, провёл ладонью по волосам. Жёсткая могучая лапа. Такая голову, как яйцо расколет. И не ребёнку, а взрослому мужу.

— Ясно. Римляне их убили?

Плечи мальчика вздрогнули.

— Я не римлянин, малыш. Не бойся меня. Расскажи о себе.

И Дарса заговорил. Сначала медленно, помня, что нельзя чужому человеку душу выворачивать, он злым колдуном может оказаться и порчей со свету сжить. Но если имя назвал — тут уж не спастись.

Постепенно, слово за словом, он позабыл об этом, всё больше частил, начал всхлипывать, а в конце концов не выдержал и заревел, не вспоминая более о том, что он сын могучего и достойного воина и