Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Палемон крепче прижал его к себе, гладил по волосам. Слушал очень внимательно, не перебивая.

Молчал.

* * *

Летняя ночь пролетела быстро. Чуть свет Дарса продрал глаза. Костёр ещё не успел догореть. Палемон сидя дремал, опустив голову на грудь.

Мальчик осмотрелся и, осторожно ступая, внимательно глядя под ноги, двинулся к дороге.

— Ты хорошо подумал? — раздался за спиной голос Палемона.

Дарса замер. Обернулся.

— Куда побежишь? До первого доброго человека?

Мальчик не ответил, смотрел исподлобья.

— Тебя этот добряк сердобольно продаст, чтобы ты не сгинул, а прожил долгую жизнь в достойном доме, послушании и сытости, — усмехнулся здоровяк.

Дарса сжал зубы. Процедил:

— Почему ты не забрал Тару?

— Твоего друга? Я здесь не для того, чтобы освобождать всех рабов, малыш.

— А для чего? Почему забрал меня?

Палемон заметил, что мальчик старательно избегает слова «освободил».

— Ты храбрый парень. Дрался за друга. Мне не хотелось, чтобы тебя забили до смерти.

— Ты мог увести и его.

— Нет, малыш. Я, знаешь ли, не всемогущ.

Дарса покосился на топор в кожаном чехле. Помолчал. Видно было — не поверил. Немного погодя, спросил:

— Что с ним будет?

— Скорее всего оскопят, — Палемон поковырял прутиком угли, — это строго запрещено, но тут на некоторые законы смотрят сквозь пальцы. До Рима, дескать, далеко. Мальчишка без яиц стоит втрое дороже. С пригожим личиком ещё больше. А если вдобавок умеет петь, так и в десять раз. Риск для торгашей оправдан. Если выживет, попадёт в богатый дом. Может быть, проведёт жизнь в роскоши.

Он взглянул на Дарсу. У того дрожали губы.

— Тебе такое вряд ли светит, — мрачно усмехнулся здоровяк.

— Что будет со мной?

— Не знаю, малыш. Но я постараюсь, чтобы с тобой ничего плохого не случилось.

— Почему?

— Что «почему»?

— Постараешься. Зачем я тебе?

— Я пока и сам не знаю, — буркнул Палемон.

Он видел, что такой ответ душевного спокойствия Дарсе не добавил. Мальчик сидел сгорбившись. Несчастного воробья напоминал.

Солнце проползло полпути до зенита, когда лениво развалившийся возле костра здоровяк встрепенулся. За кустами на дороге цокали копыта по гладким камням и поскрипывали колёса. Палемон подхватил своё имущество.

— Пойдём.

Они вышли на дорогу. По ней медленно катилась лёгкая двухколёсная повозка-карпента, которую тащила рыжая лошадка. В повозке сидели две женщины. Обеих Дарса сразу узнал, к ним они вчера приходили. Та, что старше, строгая, держала в руках поводья. Молодая, которая дала им узелок с лепёшками, сидела рядом. Чуть поодаль, но не отставая от повозки, шёл молодой крепкого вида мужчина в серой тунике, с широким кожаным поясом и перевязью, на которой висел меч. За него парень сразу же и схватился, когда Палемон затрещал кустами.

Дарса увидел, что старшая женщина потянула из повозки к себе какую-то палку. Длинную.

Не палку. Копьё.

Однако, разглядев Палемона, затолкала древко обратно. Повернулась к мужчине и как-то мягко махнула рукой, дескать — «расслабься». Тот послушался не сразу.

— Радуйся, Главкопея, — приветствовал женщину Палемон.

Вроде бы это значило — «синие глаза». Синеокая, вот. И ещё на что-то было похоже. Дарса нахмурился, вспоминая эллинские слова. Он знал их довольно много, достаточно, чтобы объясниться, но всё же нередко в речи надсмотрщиков попадались и незнакомые.

Но вот чего память мигом подсунула, так то, что ещё вчера Палемон в доме обращался к женщине иначе. Софроникой её звал. А «синеглазкой» почему?

Да всё просто — глаза у неё и правда были голубые, очень яркие.

Женщине, как видно, приветствие Палемона не понравилось. Она поморщилась.

— Язык у тебя без костей. Когда и где такой болтливости набрался? Всегда ведь молчуном был.

— От братца твоего, — усмехнулся Палемон.

Софроника ничего на это не ответила и посмотрела на Дарсу.

— Давай, мальчик, залезай к нам.

Дарса обернулся на Палемона.

— Лезь, — добродушно разрешил тот, — а я пешком.

Дарсе помогла забраться в повозку девушка, сидевшая рядом с Софроникой.

— Как тебя зовут? — спросила она шёпотом.

Дарса покосился на Палемона и назвал своё имя, на сей раз не пытаясь выдумать иное.

— А меня Миррина, — представилась она, — есть хочешь?

Мальчик кивнул. Девушка развязала полотно на одной из корзинок, что занимали почти всё свободное пространство в повозке и протянула Дарсе лепешку.

Палемон смерил взглядом сопровождавшего женщин вооружённого парня.

— Как звать?

Тот не ответил, сверлил здоровяка глазами, не убирая ладонь с рукояти меча.

— Его Целер зовут, — сказала Софроника.

— Твой?

— Не совсем. Наняла.

— Вот как? Не у Помпония, часом?

— Откуда знаешь? — удивилась Софроника, — ты же не бывал в Филиппах.

— Ну, слухами земля полнится, — усмехнулся Палемон, — кто не знает сего мужа, изобильного телом. Он и сам знаменит, в Македонии точно, а уж мальчики его и подавно. Может уже и в Риме слышали, а, Целер?

Тот не ответил.

— Никто не увязался за вами? — спросил Палемон у Софроники, — из мордоворотов местного начальства.

— Приходили ещё вечером. И утром у ворот смотрели пристально так. Да я им сказала, что знать не знаю никаких мальчиков, они и отстали.

— И денег не спросили?

— О чём-то таком хотели заикнуться, да передумали, — улыбнулась Софроника.

— Видал? — довольный Палемон, посмотрев на Дарсу, ткнул пальцем в небо.

Мальчик ничего не понял. Он недоумённо переводил взгляд с Палемона на Софронику.

— Ладно, потопали, — сказал Палемон, — дорога дальняя.

Софроника легонько стегнула лошадку и колёса, каждое выше Дарсы, заскрипели снова.

Дорога, по которой катилась повозка, от Фессалоникеи сначала шла на север, но потом резко поворачивала на юго-восток, а далее на восток. Была она вымощена камнем. Палемон, бодро топая рядом с повозкой, рассказывал Дарсе, что зовётся она Эгнатиевой, в честь римского проконсула Гнея Эгнатия, который начал её строить. Прокладывали дорогу, как у римлян заведено, легионеры. Трудились аж сорок лет и связали Диррахий на западе с Византием на востоке.

Палемон рассказал, что едут они в город Филиппы, что раньше назывался Крениды, пока его не захватил царь Филипп, сын Аминты. Захотелось царю заграбастать золотые рудники, которыми славилась гора Пангейон.

— Мы её обогнём, она по правую руку от нас будет. Это, брат, гора непростая.

«Как Когайонон?» —