Измена. Его вторая семья - Тая Шелест

— Маша, — настаивает Нат, ловя жесткими пальцами мой подбородок, — я жду ответа.

— А что тут непонятного? — отвечают вдруг за меня.

Валентин Андреевич показывается в прихожей и смотрит на нас, стоящих на середине лестницы, с холодной усмешкой во взгляде.

— Машуня ко мне пришла, да, дорогая? — подмигивает он, и мое сердце замирает, пропустив удар.

Потому что Игнат вдруг сжимает меня так, что становится больно…

25

— Отпусти, мне больно, — шепчу отчаянно, умоляюще глядя ему в глаза.

Но мужа словно накрывает каким-то ступором. Он беспрекословно верит словам отца и понимает их по-своему.

— Ты пришла к отцу? — спрашивает холодно.

Киваю.

— Чтобы спросить…

Но он снова закрывается. Отпускает мою талию, чтобы взять за локоть. Вместе спускаемся с лестницы, и муж ведет меня на выход.

Как полицейский злостную уголовницу.

Я ничего не сделала и ни в чем не виновата. Я не изменяла и не обманывала. Была хорошей женой… но в результате получаю вот это.

Мне не верят.

Может, Нат хотел перевернуть ситуацию, чтоб я почувствовала то же, что он сам? Но мне уже все равно, что он чувствует.

Потому что на мои чувства ему тоже наплевать. Он может сколько угодно говорить, что скрывал от меня Вику и детей, потому что боялся потерять.

Но для меня это не аргумент.

А теперь он не верит мне… Словно меня это волнует!

Нисколько. Лишь бы убрал уже от меня свои руки и отпустил восвояси.

Мне слишком больно рядом с ним, слишком плохо.

Я больше не чувствую себя ценной и нужной. Скорее какой-то странной зависимостью.

Не понимаю, почему Нат продолжает за меня цепляться. На двух стульях не усидеть. Ему следовало выбрать с самого начала, я или семья.

Собственная жизнь или помощь шлюховатому отцу.

Нат пытался угнаться за двумя зайцами. И что поимел в итоге?

— Отпусти меня! — рвусь из его рук, стоит нам выйти за дверь. — И никогда больше не трогай, ясно??

Он вдруг резко разворачивает меня к себе.

— Маш, подумай хорошо, чего ты на самом деле хочешь. Видимо, не просто развода, раз явилась к отцу расспрашивать обо мне и Вике, так?

— Мне нужно было знать! — выдыхаю я, морщась от боли в стиснутом его жесткими пальцами плече.

— Узнала? — рычит.

— Да!

— И все равно это ничего не меняет, не так ли? Признайся, Маш, ты только того и ждала. Только и ждала повода, чтобы уйти, так?

Теряю дар речи. Что он несет?

— Ты что, пьян? Почему ты хочешь обвинить меня в ответ? В чем угодно, лишь бы это перевесило твои собственные грехи. Ты так и не ответил мне, что делал неделями рядом с Викой. В шахматы играл? Хотя можешь не отвечать. Просто отпусти. Я больше не вижу нас вместе. Всё, Игнат.

Он качает головой, продолжая держать меня за плечи.

— Я просто никак не пойму, — вздыхает, — теперь ты знаешь, что я всего лишь пытался угодить всем, помочь отцу, не расстроить мать... а вышло так, что навредил только сам себе. И ты продолжаешь брыкаться. Отчего, Маш? Что, я был настолько отвратительным мужем, что не заслужил прощения и понимания?

Смотрю на него исподлобья, кусая губы. Горло сжимает тугой спазм, хочется плакать.

— А я не заслужила твоей честности? — спрашиваю устало, уже не пытаясь вырваться из его рук, — или хотя бы уважения? Ты пять лет жил на две семьи. Я понимаю, что с благородной целью, но Нат… нет, всё, хватит. Я чертовски устала от этой грязи. Просто дай мне уйти.

Глаза начинает щипать от слез. Это был очень тяжелый день. Просто катастрофически. Кажется, еще немного в компании этого мужчины, и я просто не выдержу.

— Я отвезу, — цедит он негромко.

За воротами слышится шум авто. Валентин Андреевич показывается из дома и невозмутимо шествует мимо нас по дорожке, чтобы открыть дверь курьеру из ресторана.

— Не нужно, — иду к воротам, — вызову такси.

— Маша…

— Хороша Маша, да жаль, больше не наша, — подмигивает свекор, распахивая для меня ворота.

— Закрой рот, — рычит муж, — тебе ли насмехаться?

— А тебе ли меня затыкать, сынок? — улыбается свекор, — тебе, который подсидел собственного отца!

— Кто кого подсидел…

Я не собираюсь наблюдать семейные разборки и тороплюсь на выход.

Начинает неприятно тянуть низ живота, и меня это очень беспокоит. Я слышала, на раннем сроке это опасный признак.

Перенервничала.

На этот раз Игнат выбирает меня вместо разборок с отцом.

Он нагоняет через минуту, невозмутимо берет за руку и ведет в сторону своей машины. Я не могу сопротивляться. Слишком напугана этой болью.

Сейчас я кажусь самой себе такой хрупкой и уязвимой. Даже идти стараюсь мягче, внимательно глядя под ноги, и дышать не так резко и глубоко.

Нат не может этого не заметить.

Открывает для меня дверцу машины, ждет, когда я осторожно усядусь в салон. При этом смотрит внимательно, считывая каждую эмоцию.

Меня потряхивает от страха.

Я бы с удовольствием сейчас осталась одна, завернулась в плед, сделала бы себе какао и уселась в кресло с любимым сериалом.

За всеми событиями я совсем позабыла, что мне нельзя нервничать.

Категорически… потому что это пагубно скажется на ребенке.

Хотя прошлые два раза я не нервничала совсем. Но Галина Ефремовна очень пыталась меня убедить, что я чересчур переживаю.

Периодически присылала через сына какие-то отвары и чаи. Я даже пила…

Только это не помогло. Матерью стала другая.

И пусть отец не Нат, но вся эта история пахнет настолько дурно, что хочется зажать нос.

Вокруг этой семьи просто ореол из странностей и негатива, и нет малейшего желания находиться рядом.

Только Нат никак не хочет этого понимать.

— Что с тобой, Маш? — спрашивает он вдруг, — ты вся дрожишь.

Молчу, сцепив руки на коленях. Голова кружится, а спина взмокла. Сама не знаю, что стряслось.

Что это вообще такое?

— Ты должен был защищать нас, защищать нашу семью, а ты…

— Этим я и занимался все это время. Да ты никак не хочешь увидеть и понять. Но я и не настаиваю. Не хочешь — не надо. Почему ты дрожишь?

Если бы я знала…

Мысли сосредотачиваются на тех отварах свекрови. Нет, зачем ей желать мне зла? Тогда она вела себя вполне мирно, не считая отдельных моментов.

И все же.

Поворачиваюсь к мужу, чтобы спросить:

— Твоя мать когда-либо упоминала о том, что не хочет, чтобы я беременела?

26

— О