Курс 1. Сентябрь - Гарри Фокс
Поцелуй из нежного стал жадным, требовательным. Я чувствовал, как теряю голову. Мои руки, будто живые существа с собственным разумом, начали медленно ползти вниз по её спине. Осторожно сначала, почти несмело, затем — наглее, увереннее, пока мои ладони не легли на ту самую округлость, что ещё минуту назад сводила меня с ума. Я сжал её, ощущая в пальцах пышную, упругую плоть.
Жанна не была против. Она лишь тихо прошептала что-то невнятное мне в губы и прижалась ко мне ещё сильнее. Мы продолжали целоваться, забыв обо всём на свете — об академии, о сплетнях, о Кате.
А внизу, в моих штанах, проснулось и заявило о себе всё, что только можно. Очень быстро и очень настойчиво. Боль была тупой, пульсирующей, требовательной. В голове будто звучал хор из миллионов голосов, выкрикивающих один и тот же императивный приказ: «Выпусти нас! Меня покажи! Меня покажи!».
Мы разомкнули объятия только чтобы перевести дух, и я, задыхаясь, упёрся лбом в её лоб. Мы стояли, тяжело дыша, и её глаза в темноте горели, как два серых угля.
— Мы, может, немного торопимся. Я не думала… — начала шептать, почти себе в нос, Жанна, её дыхание было прерывистым, а губы влажными от моих поцелуев.
Но я не дал ей договорить, не дал этим сомнениям испортить всё. Я снова поймал её губы своими, заглушив шепот властным, настойчивым поцелуем. В нём не было места ни для мыслей, ни для страха, ни для чего-то ещё, кроме нас двоих, этого фонтана и тёмного неба над головой.
Я потерял счёт времени. Нам было мало. Мы сходили с ума, целуясь так, словно завтра должен был наступить конец света. Мы задыхались, отрывались на секунду, чтобы судорожно глотнуть воздух, и снова бросались друг к другу, как будто боялись, что этот миг сейчас исчезнет.
В конце концов, я опустился на холодный каменный бортик фонтана. Жанна встала между моих ног, почти усевшись мне на колени, её руки обвили мою шею, мои — её талию. Мы слились в очередном поцелуе — страстном, безумном, лишённом всякого контроля.
И это было нашей ошибкой.
Неловкое движение, потеря равновесия — и мир перевернулся с ног на голову. С громким всплеском, подняв тучу брызг, мы рухнули в прохладную воду фонтана.
Даже падение не заставило нас разомкнуть объятия. Мы погрузились на двоих, облитые с головы до ног, и на секунду всё вокруг замолкло, кроме бульканья воды и бешеного стука собственного сердца. И только когда мы всплыли на поверхность, отплёвываясь и отдуваясь, мы наконец разъединились.
Мы выбрались на плитки, неуклюже, смешно, поддерживая друг друга. Вода ручьями стекала с нас. Её идеально уложенные волосы растрепались и липли к щекам и шее. Моя куртка тянула вниз мокрым грузом. Мы были до ниточки мокрыми, совершенно нелепыми и… безмерно счастливыми.
— Ну вот! Блин! — фыркнула Жанна, но это был счастливый, беззаботный смех, который скоро подхватил и я. Она тряхнула головой, разбрызгивая капли, как собачка.
— Боги решили нас остудить, — пошутил я, отжимая полы своей промокшей насквозь куртки. — А то мало ли что.
Мы стояли посреди площади, мокрые, смешные и прекрасные. Свет фонарей преломлялся в миллионах капель на нашей коже и одежде, делая нас похожими на двух существ, сошедших со дна этого ночного, сверкающего фонтана. И смех наш, громкий и заразительный, был лучшей точкой в этом вечере.
— Пошли ко мне, — сказала Жанна, всё ещё смеясь и выжимая воду из своих волос. — Просушим одежду.
— И я в трусах буду перед твоими подругами? — усмехнулся я, представляя эту нелепую картину.
— Трусы у тебя тоже мокрые, — парировала она с убийственной серьёзностью. — И подруги могут погулять в такую погоду.
Она снова схватила меня за мокрую руку и уверенно повела обратно к зданию академии. Её влажная ладонь была твёрдой и решительной.
— Да! Нечего дома сидеть! — с фальшивой бравадой согласился я, хотя в паху от сырости, тесноты и непрекращающегося возбуждения стало пульсировать ещё больнее и неудобнее.
Обратный путь был не менее унизителен, чем уход под всеобщие взгляды, но теперь по совершенно иной причине. Мы оставляли за собой мокрый след, с нас капало, и мы выглядели так, будто нас только что вытащили из реки. Ученики, попадавшиеся навстречу, реагировали по-разному: первокурсники заливались сдержанным хихиканьем, старшекурсники ухмылялись, оценивающе оглядывая Жанну в облеплявшем её мокром платье. Кто-то закатывал глаза, мол, «опять эти двое», а кто-то и вовсе делал вид, что не замечает двух промокших до кости идиотов.
Наконец мы ввалились в её комнату, такая же мокрая парочка, как и час назад.
И нас снова встретил спектакль.
Музыка — теперь ритмичная, нарочито молодежная и заводная, с битом, от которого дрожал воздух, — оглушила нас. И в центре комнаты, в одних трусиках, с растрёпанными волосами и счастливыми лицами, отплясывали Вика и Лена. Они не просто двигались, они исполняли какой-то заученный танец, явно подпевая хиту, который знали наизусть.
И слова были соответствующие:
— Теперь в твоих глазах я шлюха! И пууусть! Ухоооди, мальчик, ты не понимаееешь, что яяяя люблю анальчииик!
Было очевидно, что в оригинальной песне было куда более невинное слово, но девушки с упоением выкрикивали именно этот, похабный вариант, корча друг перед другом и перед невидимой публикой вызывающие рожи.
Их танец замер на полпути. Три пары глаз — две смущённых и одна разъярённая — встретились в воздухе.
— ОДЕНЬТЕСЬ! — рявкнула Жанна, с силой хлопнув дверью. Её терпение лопнуло. Она, не церемонясь, скинула с себя мокрое платье и швырнула его в угол, оставаясь в одном лифчике и трусиках, с которых струилась вода. Её лицо пылало от ярости и смущения.
В комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим шипением граммофона и моим тяжёлым, смущённым дыханием. Я стоял на пороге. Коврик с надписью «Welcome» под мной начал постепенно намокать.
— А что это вы мокрые? — ехидно ухмыльнулась Вика, переводя взгляд с Жанны на меня и обратно. Её глаза блестели от неподдельного интереса.
— Вот это ты сквиртанула, подруга! — восхищённо
