Кавказ. Не та жена - Галина Колоскова

тихо, но таким тоном, что она вздрагивает. – И передай своему отцу и всем, кто тебя послал. Я не вернусь. И мастерскую не закрою. Если ты решила, что твои дети не должны знать свою бабушку – это твой выбор. Твой горький, ошибочный выбор, за который тебе когда-нибудь будет очень стыдно. А мой выбор – быть свободной. Жить честно. И ни перед кем не ползать на коленях. Даже ради внуков.

Она смотрит на меня с таким недоумением и ненавистью, будто я не её мать, а исчадие ада. Потом, не сказав ни слова, разворачивается и уходит. Громко хлопает дверью.

Я сижу в относительной тишине маленькой комнаты. За стеной снова гудят машинки. Идёт работа. Идёт жизнь.

Подхожу к окну. Вижу, как машина Марем уезжает, взметая колёсами опавшие листья. Прикладываю руки к груди. Боль в сердце – острая, режущая, невыносимая. Я только что добровольно отказалась от своих внуков. От последнего, что связывает меня с прошлым.

Но вместе с болью приходит горькое ощущение правоты. Я сделала выбор. Не между семьёй и работой. А между рабством и свободой. И выбрала я —свободу. Даже такой чудовищной ценой.

Возвращаюсь в мастерскую. Мои девочки смотрят на меня с тревогой. Успокаиваю их:

– Всё в порядке, – и голос почти не дрожит. – Возвращаемся к работе. У нас горят сроки.

Подхожу к столу, беру в руки новый лоскут – мягкий, нежно-голубой, цвет лёгкости, чистоты. Для нового заказа. Для нового ребёнка. Сердце сжимается. Возможно, того, которого никогда не увижу. Но я вложу в эту работу свою любовь. Всю нерастраченную нежность.

Я включаю машинку. Знакомый гул заполняет пространство, заглушая боль. Делаю первую строчку. Ровную, уверенную. Это – мой ответ им всем. Мой сознательный выбор.

Глава 13

Аминэт

Зима подкрадывается незаметно. Скандинавский циклон добирается и до нас. Первый пушистый снег запорошил улицы родного города, превращая мой старый дом в сказочный терем. Внутри же царит летнее тепло – не только от раскалённых батарей, но и от кипящей работы. Мы готовимся к предновогоднему ажиотажу – шьём уютные зимние комплекты в виде оленят, снеговиков, ёлочек. Мастерская гудит, как улей. Я уже не бегаю в панике, а чётко распределяю задачи, проверяю качество, веду переговоры с поставщиками. Во мне просыпается пресловутая «хватка», о которой я даже не подозревала.

Именно в момент, когда я с рулеткой в руках объясняю Людмиле новый раскрой, снова звякает колокольчик. Я оборачиваюсь, и радушная улыбка застывает на губах.

В дверях, засыпанный снегом, стоит Накар. Но не тот грозный, уверенный в себе мужчина, что был здесь несколько месяцев назад. Он выглядит… постаревшим. Помятым. Дорогое пальто расстёгнуто, на плечах тает снег, а на лице застыла смесь ярости и растерянности. Он видит меня – в рабочем халате, с рулеткой в руках, с уверенными жестами – и не может поверить своим глазам.

Гул машинок затихает. Швеи замирают, почуяв напряжение. Я делаю шаг навстречу.

– Накар. Что привёз? – спрашиваю на удивление спокойно. Уверенный голос не дрожит. Звучит ровно, даже с лёгкой насмешкой.

Он фыркает, смахивает снег с плеча.

– Что привёз?.. – заходит внутрь, окидывает взглядом преобразившееся пространство, заставленное столами с работающими женщинами, полки с готовой продукцией. Недовольный взгляд задерживается на вывеске «Аминэт-Стиль». Уголки губ брезгливо приподнимаются вверх. Говорит, словно делает одолжение: – Привёз для тебя последний шанс. Опомнись! Пока не стало слишком поздно.

Справляюсь с едва заметной дрожью в пальцах.

– Поздно для кого? – складываю рулетку, скрещиваю руки на груди. – Для тебя? Киваю на швей за машинками: – Как видишь, у меня всё прекрасно.

– Прекрасно?.. – он ходит по мастерской, как хищник по клетке. – Ты называешь это прекрасно? Ютиться в развалюхе, вонять машинным маслом, торговать тряпками? Это твой ответ мне за годы беззаботной жизни?! Твой бунт?

Он останавливается передо мной. Слишком близко. Смесь аромата дорогого парфюма и кислого перегара бьёт в ноздри. Он пил.

– Я устал, Аминэт, – властный голос внезапно сникает. – Устал от войны между нами. От твоего упрямства. От молодой дурочки, которая ничего не понимает. Она не ты. Вернись. Я всё прощу. Купим тебе самый большой салон в городе. Будешь шить для богатых клиенток. Как подобает женщине из благородной семьи. Забудем всё, как страшный сон.

Заманчивое предложение повисает в воздухе. Сладкое, отравленное. Золотая клетка выложена бархатными стенами. Я смотрю на него и вижу не могущественного владыку, а испуганного, седеющего мужчину, чувствующего, что почва уходит из-под ног. Вторая жена, видимо, оказалась не такой уж и покладистой.

– Нет, Накар, – говорю мягко, но твёрдо. – Мне здесь хорошо. Это – моё место. По-настоящему моё.

– Твоё?! – в чёрных глазах вспыхивает ярость. – Да я могу одним щелчком пальцев уничтожить твою лавочку! Я давил через санстанцию! Присылал налоговую! Но у тебя тут всё… чисто! – это слово он выплёвывает с таким отвращением, будто это ругательство. – Как ты умудрилась? Кто тебе помогает? Твой одноклассник, газпромовский? Он тебя содержит?

Так вот что его привело в мою мастерскую. Ревность! Его намёк грязный, унизительный. Раньше я вспыхнула бы от стыда, расплакалась. Сейчас усмехаюсь, не скрывая превосходства во взгляде.

– Я сама себя содержу, Накар. И своих работниц тоже. И плачу налоги. И сплю спокойно… – Гордо вскидываю голову, говорю не отводя взгляд: – А тебе, я смотрю, не спится.

Он багровеет. Не ожидал настолько спокойного, почти насмешливого отпора. Его угрозы разбиваются о мою уверенность.

– Ты… ты забываешься! – шипит он. – Я – Накар Тугушев! Меня весь город знает! А ты кто? Никто! Безродная тварь, которую я подобрал и вознёс! И ты смеешь так со мной разговаривать?

Он делает шаг вперёд, большая ладонь дёргается, словно он хочет схватить меня или ударить. Швеи замирают, Людмила делает движение, чтобы встать между нами.

Но я сама делаю шаг ему навстречу. Смотрю прямо в налитые яростью глаза. Без страха. Без ненависти. С холодным, безразличным презрением.

– Не советую, – отвечаю тихо, но так, чтобы слышали все. – Повсюду висят камеры. И