Я выбираю развод - Аврора Сазонова

Прижимаю Тимура ближе. Целую в макушку. Качаю медленно. Смотрю в окно отстраненно.

Едем по знакомым улицам. Светофоры мигают красным, желтым, зеленым. Редкие машины проезжают мимо. Город засыпает. Рабочий будний вечер.

Почему Саша не гнался? Почему так спокойно отпустил?

Вопрос крутится в голове навязчивой мыслью. Не дает покоя.

Может, действительно не волнует? Может, обрадовался возможности избавиться от надоевшей жены без скандалов?

Или наоборот. Уверен, что вернусь сама. Что никуда не денусь. Что страх остаться одной, без денег, без поддержки, заставит вернуться с повинной.

Сжимаю Тимура крепче. Целую в щеку нежно.

Не вернусь. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах.

Лучше одной с ребенком, чем с изменником.

Машина сворачивает на улицу Кати. Знакомый район. Многоэтажные панельные дома выстроились ровными рядами. Подруга живет в одном из таких. Третий этаж, квартира десять.

Водитель притормаживает у нужного подъезда. Останавливается.

— Приехали.

Смотрю в окно. Подъезд темный. Фонарь над дверью не горит. Давно сломался, коммунальщики не чинят. Типичная проблема спальных районов.

Достаю кошелек. Протягиваю купюру водителю. Парень берет. Дает сдачу. Благодарю кивком.

— Спасибо за ожидание.

— Без проблем. Удачи вам.

Открываю дверь. Выхожу из машины осторожно, придерживая Тимура. Закрываю дверь. Машина трогается, уезжает в ночную темноту.

Стою на тротуаре. Прижимаю Тимура ближе к груди. Сумка тяжелая на плече, врезается в мышцы болезненно. Смотрю на темный подъезд. Дверь металлическая, обшарпанная. Домофон справа светится тусклым зеленым светом.

Делаю шаг вперед. Еще один.

Останавливаюсь резко.

Сердце проваливается в пятки холодным камнем.

Замираю. Дыхание перехватывает болезненным комом в горле.

Перед подъездом, прислонившись широкой спиной к металлической двери, стоит Саша.

Массивная фигура неподвижна. Руки скрещены на груди. Ноги расставлены на ширине плеч. Костюм все еще испачкан коричневыми разводами какао, белая рубашка испорчена кремом на воротнике. Волосы растрепаны, торчат в разные стороны.

Но поза властная. Уверенная. Непоколебимая.

Смотрит прямо на меня. Темные глаза горят холодным огнем в слабом свете уличного фонаря. Не моргает. Не двигается.

Просто стоит. Ждет. Как хищник, поджидающий добычу у единственного выхода из норы.

Как успел? Как добрался раньше? Откуда знал адрес Кати?

Вопросы взрываются в голове хаотичным роем. Пульс колотится бешено. Ладони вспотели мгновенно, скользят на теплом тельце Тимура.

Саша медленно отрывается от двери. Выпрямляется в полный рост. Делает шаг вперед. Медленно. Размеренно. Каждое движение наполнено властной силой.

Губы сжимаются в тонкую жесткую линию. Челюсть напрягается. Под кожей перекатываются желваки.

Открывает рот. Произносит тихо, очень тихо, но голос разносится по пустынной улице с пугающей четкостью:

— Думала, так просто убежишь, Юля?

Глава 12

— Думала, так просто убежишь, Юля?

Слова разносятся по пустынной улице, режут ночную тишину острым лезвием. Замираю на месте. Ноги отказываются двигаться дальше, будто врастают в асфальт тяжелыми корнями. Тимур сопит тихо на руках, прижимается щекой к плечу теплее. Сумка врезается в плечо болезненным грузом, оттягивает мышцы. Пальцы немеют от напряжения, сжимают лямку до побеления костяшек.

Саша стоит у подъезда неподвижной статуей. Массивная фигура заполняет пространство властным присутствием. Широкие плечи расправлены. Спина прямая. Руки скрещены на груди. Костюм испачкан коричневыми разводами какао, белая рубашка испорчена кремом на воротнике. Волосы растрепаны, торчат в разные стороны беспорядочными прядями. Выглядит нелепо, почти комично.

Но ничего смешного не чувствую. Только страх. Холодный, парализующий, заполняющий каждую клетку тела ледяным ужасом. Сердце колотится где-то в горле бешеным ритмом, заглушает все остальные звуки. Дыхание сбивается, воздух застревает в легких болезненным комом. Ладони вспотели мгновенно, скользят на теплой спинке сына.

Как он здесь оказался? Как успел добраться раньше?

Вопросы взрываются в голове хаотичным роем, не дают сосредоточиться.

Саша делает шаг вперед. Медленно. Размеренно. Отрывается от двери подъезда, выпрямляется в полный рост. Каблуки дорогих ботинок стучат по асфальту глухо, отдаются в тишине угрожающим эхом. Останавливается в трех метрах. Смотрит сверху вниз пронзительно, тяжело. Темные глаза горят холодным огнем в слабом свете уличного фонаря. Не моргает. Не отводит взгляд.

Челюсть напрягается до предела. Под кожей перекатываются желваки резкими движениями. Губы сжаты в тонкую жесткую линию. Ноздри раздуваются едва заметно при каждом вдохе. Контролирует дыхание, эмоции, каждое движение. Но напряжение читается в каждой линии тела, в каждом мускуле, готовом сорваться с места.

— Отвечай, — произносит тихо. Голос низкий, рокочущий где-то в груди, вибрирующий в воздухе. Не повышает тона. Не нужно. Властные интонации звучат громче любого крика. — Думала, убежишь с моим сыном посреди ночи, и я просто позволю это сделать?

Моим сыном.

Снова эти слова. Собственность. Владение. Контроль.

Ярость вспыхивает яркой вспышкой где-то в груди, прогоняет страх на периферию сознания. Разливается по венам горячей лавой, согревает замерзшие конечности. Сжимаю Тимура крепче, прижимаю к себе защитным жестом. Малыш вздрагивает, морщит носик недовольно, но не просыпается. Сопит тихо, устраивается поудобнее.

— Нашим, — поправляю резко. Голос срывается, становится громче. Слова вырываются наружу помимо воли, обжигают горло. — Нашим сыном, Саша! Ты не единственный родитель! Тимур не вещь, которой владеешь! Не актив в бизнесе!

Саша не реагирует. Лицо остается каменным, застывшим в жесткой безэмоциональной маске. Только глаза сужаются едва заметно. Опасный признак. Знаю по годам совместной жизни. Когда Саша сужает глаза, лучше замолчать. Остановиться. Отступить.

Но отступать некуда. Спиной к стене. Вернее, к темному подъезду, где должно быть убежище, но путь преграждает массивная фигура разъяренного мужа.

— Ты права, — соглашается неожиданно спокойно. Слишком спокойно. Голос становится тише, мягче. Бархатные интонации обволакивают, усыпляют бдительность. — Тимур наш общий сын. Поэтому решения о нем принимаем вместе. Оба родителя. Совместно.

Делает еще шаг вперед. Сокращает дистанцию до двух метров. Нависает массивной фигурой, заслоняет свет уличного фонаря широкими плечами. Отбрасывает длинную тень на асфальт, накрывает меня темнотой.

— А решение вывезти ребенка из дома посреди ночи, не поставив второго родителя в известность, — продолжает тем же опасно мягким тоном, — выглядит как похищение. Знаешь, чем грозит похищение ребенка даже родной матерью без согласия отца?

Мир качается. Асфальт уходит из-под ног, плывет волнами перед глазами. Похищение. Нет, он просто пытается меня запугать. Ни один судья, ни один полицейский не примет это за похищение.

Но ничего не могу поделать с холодом, который разливается по венам ледяной волной, замораживает кровь в жилах. Ноги подкашиваются предательски. Хватаюсь за стену подъезда свободной рукой, ищу опору в холодном кирпиче. Кладка шершавая под ладонью, царапает кожу, но боли не чувствую. Все ощущения притупились, скрылись за пеленой ужаса.

— Ты не посмеешь, — выдавливаю хрипло. Голос звучит слабо, неуверенно. Дрожь пробегает по связкам, искажает слова. — Не посмеешь подать