Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

— Про кровь я знаю, — раздражённо ответил Гостилий, — просто не подумал.

— А зря. Важно примечать мелочи. А это, кстати, совсем не мелочь. Бешеная псина могла бы загрызть беднягу и шею своими зубищами вот так рвануть. Но не выпила же она всю кровь?

Филадельф сглотнул. Выпрямился и огляделся по сторонам.

Мрачные вигилы, ночная стража и пожарные в одном лице. Пара женщин с бледными лицами. Шепчутся, прикрыв рты. Рабы-водоносы, тащившие полные амфоры от фонтанов на форуме по домам. Метельщик. Несколько случайных зевак неопределённого рода занятий.

Среди лиц, по большей части незнакомых, Гостилий выхватил одно, хорошо ему известное. Этот человек в добротной одежде, довольно молодой и по всему видать — ухоженный — стоял чуть в стороне от основной толпы. Задумчиво поглаживал пальцами аккуратно подстриженную бородку.

Эвримах, сын Херемона. Около двадцати пяти лет. Родовит, но беден. Гражданства римского не имеет. Красив, красноречив, неглуп. Гостилий знал его, как одного из заводил среди местной «золотой молодёжи» наряду с Юлием Антиноем. Эти потомки старой македонской знати держались наособицу по отношению с нынешними хозяевами города. Гражданством обладали лишь немногие из них, например тот же Антиной, их негласный предводитель, чей предок получил имя от самого Августа.

На денежки своего отца, Гая Юлия Филокида, одного из богатейших здешних купцов, Антиной регулярно устраивал симпосионы, где молодёжь предавалась философским диспутам, упивалась до поросячего визга, после чего вповалку трахала флейтисток, которые развлекали их в отсутствие дорогих гетер. Такое времяпрепровождение молодые люди ставили себе в достоинство, почитали признаком большого ума, и свысока взирали на «тупых солдафонов» римлян.

Гостилий не был вхож в сей круг. Однако немало общался с отцами этих людей, господами куда более практичными. Не случайно вчера, в день вступления в должность эдила он, вместе с коллегой, Публием Инсумением Фронтоном, вторым новоиспечённым эдилом города Филиппы, посетил торжественный ужин, данный в их честь никем иным, как Клавдианом Артемидором, пожалуй, самый богатым человеком во всей здешней хоре. Именно потому ныне страдал от похмелья.

Хора — сельскохозяйственная округа древнегреческого полиса.

Что принесло сюда Эвримаха в такую рань? Почему вообще зацепила эта мысль? Гостилий сам себе удивился — тут есть, над чем крепко поразмыслить и без гаданий о похождениях красавчика. Может до самого утра тешил свой приап в одной из девочек Филомелы. И, кстати, её весёлый дом тут тоже неподалёку.

— Боги, какой молоденький-то… — запричитала одна из женщин. Её товарка принялась что-то ей говорить.

Рабы перешёптывались. Глаза у них распахнуты от ужаса. Вот эти точно растащат слухи по всему городу ещё до полудня. А к вечеру они опишут уже пару кругов от Кренидских до Неапольских ворот, видоизменившись до неузнаваемости. Чего доброго, к закату выяснится, что всю кровь из несчастного Метробия высосала эмпуза. Или стрикс.

«Неапольские ворота» города Филиппы вели к порту Неаполь, который, разумеется, ничего общего не имеет с Неаполем в Италии. В обоих случаях это просто «Новый город».

Филадельф снова посмотрел на покойника. На белом, как лучшее полотно лице Метробия застыла маска неизбывного ужаса.

— А ну-ка расходитесь, — велел эдил зевакам, — давайте, нечего тут толпошиться!

Он посмотрел на «бодрствующих» и приказал:

— Займитесь делом. Труп пока несите в крипту. Хозяйку его уже уведомили?

— Сейчас её нет в городе, — сказал Калвентий, поднявшись, — она в отъезде.

— Ясно. В крипту позовите Мофия Эвхемера, пусть осмотрит тело.

Когда вигилы отогнали зевак он осмотрелся, сходил поближе к перекрёстку и подобрал с земли футляр для свитка.

— Что там? — спросил Гостилий.

— Пуст, — ответил декурион, — интересно.

— Что ты думаешь, Луций? Это же не собака? И не волк.

— Ножом такую рваную рану сделать — это очень постараться нужно. Хотя, конечно, при должной сноровке всякое бывает. Однако, похоже всё-таки именно на собачьи клыки. Если бы не кровь, которую из него как будто действительно выпили. Ну или специально ведро подставили, чтобы стекла, да забрали. Вот только зачем? Ну и знаешь, Публий, тут бы всё забрызгано было кровью. Артерия же разорвана. А выходит так, будто кто-то порвал, да сразу присосался.

«Будто действительно выпили…»

Гостилия передёрнуло.

— Стрикс?

Кто это сказал? Вернее, кто это сказал первым? Он, или Басс?

У дураков мысли сходятся? Н-да… Хорошо быть умным, да всё объяснить безо всяких там злобных гоэсов, коварных венефик и чудовищных порождений Орка. Эвримах и его начитанные дружки, особенно Ктесипп-книжник, наверняка бы объяснили.

Декурион покачал головой.

— Вот сколько душегубств видел, ещё когда среди рыжих варваров жопу свою морозил в тамошней слякоти, а такого не встречал.

— Что делать? — спросил Гостилий, безоговорочно подчиняясь опыту старого сыскаря.

— Вот ума не приложу… Хотя… Ты помнишь, что болтал этот приезжий парень, ветеран, муженёк Руфиллы? Будто в Дакии довелось ему схватиться с ликантропом?

— Да, что-то слышал краем уха.

— Может его позвать? Вдруг подскажет чего?

Эдил почесал бритый подбородок.

— Пожалуй. Зови.

* * *

Тиберий взял пёрышко зелёного лука, макнул в соль и сунул в рот. Закончил с одним, принялся за другой и так увлёкся, что и не заметил, как неодобрительно смотрит на него Руфилла.

Завтракали они свежими пшеничными лепёшками, только из печи, солёными оливками и сыром. Тиберий съел всё, что на столе было, похрустел зеленью и с тоской поглядел на опустевшие тарелки. Руфилла смотрела на супруга со странным выражением. Навсикая, старая рабыня-кухарка, что ни день, с круглыми глазами докладывала ей, сколько и чего господин сегодня съел. Бывший декурион целыми днями пасся возле кладовых, заглядывал в горшки на огне и норовил сожрать что-нибудь ещё не готовое.

Руфилла велела себе не удивляться — известное дело, как на военной службе кормят. Едят, что придётся, живы, тому и рады. Сколько месяцев прошло, как они сказали друг другу: «Где ты Гай, там я Гайя», а никак супруг не отъестся. Приехал худущий. И дёрганный. Не раз по ночам вскрикивал и вскакивал. Она слышала от товарок, что с ветеранами такое бывает, да только Тиберий, похоже, вовсе не варваров во сне пугался.

Отставник заметил взгляд жены.

— Что?

— Да всё вспоминаю, чего ты мне в письмах писал. Сердце кровью обливается, — вздохнула Руфилла и выпрямилась, как обычно позаботившись, чтобы складки