Уральский следопыт, 1982-05 - Журнал «Уральский следопыт»
Дальше. Этот франт интересовался вчера утром дорогой на Красовщйыу и колхозным праздником, Но сам уехал в Гродно. Василий Коыдрать-евич предположил, что он скоро вернется, и они с хйвенго поджидали его вечером. Но никто похожий с поезда не сошел. На Красовщину свернул только неизвестный высокий мужчина в полувоенном костюме, в начищенных сапогах и с чемоданом. Однако, сколько Юра успел его разглядеть, он был чернявый/а не блондин, и значительно старше двадцатидвухлетнего Шпилевского. Был ли он кудрявый, мешала разглядеть кепка. По логике событий, он и совершил покушение на Айвенго. Он хотел прибыть в Красовщину незамеченным.
Однако никто в полувоенном костюме ни вчера ночью, ни сегодня днем в колхозе не появился. Если это был диверсант, нацеливавшийся совершить какую-то пакость к празднику в Красовщине, то все равно Айвенго его уже спугнул. Пока в деревню из незнакомых прибыл один художник. Курчавый, но брюнет и не очень высокий. И не в кителе, а в этой самой толстовке. На ногах легкомысленные сандалеты. Судя по девахе на фанере, кистью владеет профессионально. Да и с Гродно капитан связывался – все соответствует. Что касается злополучной ямочки, то как раз на подбородке у этого живчика-художника какая-то нашлепка: уверяет, что глухонемой в сердцах угодил в него камешком. Отодрать бы да поглядеть, так ведь повода нет никакого. Крик поднимет.
Правда, еще чемоданчик его не осмотрели: нет ли на нем двойной царапины от кольца Айвенго? Но сейчас этим как раз занимается капитан. А пока… пока все остается словно в тумане.
– Слушай, друг, – спросил Юра у Алексея. – Конечно, времени прошло много, но, может, тебе запомнилась еще какая-нибудь примета у этого вашего Казика?
Алексей подумал. Перед глазами вставал все тот же пухлый, розовощекий подросток со своим неугомонным, но несостоятельным стремлением верховодить в компании. Верховодил там Михась Дубовик. Он умел хлестким словом, а то и подзатыльником осадить хвастливого сына часовщика. Тогда Казимир… Внезапно Алексей рассмеялся.
– Наблюдал, как кошка из подворотни выходит на улицу? Она никогда сразу не выскакивает, а сначала высунет наружу башку, осмотрится по сторонам и уже потом вылетает… Так вот, нечто" похожее наблюдалось за Казимиром. Он, бывало, как подплывет к плоту, так сначала выставит над бревном физиономию, оглядит всех и, если видит, что явного недружелюбия це проявляется, выбирается из воды. И всякий раз так.
– Опасался чего-то?
– Ему частенько попадало за хвастовство и вранье. Ну и за другое. От меня персонально – за национальный вопрос. Любил рассказывать анекдоты о евреях, больше пакостные. Акцент копировал талантливо.
– Ну, Леша, ты пока не подозреваешь, сколько ценного сказал! Только обдумать все надо. Ладно, успею переварить за восемь верст пешего хождения до Красовщины.
«Француз Дефорж» ложится спать
– Закусить я не принес, сам сбегаешь, – сказал Казимир и протянул руку черноволосому курчавому парню в потертой вельветовой куртке. – Я – Стась, будем знакомы.
– Ну, допустим, ты Стась, но что ты за Стась, что я должен бегать за закуской? – сварливо спросил хозяин чердачной квартиры.
– Ладно, пусть он сбегает, – указал Шпилевский на третьего в комнате. – Заодно и коньячку доставит. Вот сотенная…
Они остались вдвоем. Казимир огляделся, заметил открытый довольно вместительный чемодан, набитый тюбиками и кистями. То, что надо, – саквояж туда влезет.
– Если хочешь пошушукаться, гони в темпе, – сказал Лев. – Сейчас еще один возникнет, пошел за помидорами.
– Гони всех в шею, – посоветовал Шпилевский. – Ты, вижу, в командировку собрался?
– Именно. На лоно. На травку и молочко. Трое суток буду питаться бульбяной бабкой и поцелуями под рулады соловья.
– Соловьи в августе не поют. Эти трое суток ты будешь питаться по-старому – городской снедью, а лоном тебе явится прежняя кушетках Сколько ты получил командировочных?
Слуцкий ошалело глядел на нахального пришельца. Недостатком наглости он и сам не страдал, но с таким обращением давно не сталкивался.
– Сколько, я спрашиваю? – повторил Казимир и слегка ткнул хозяина пальцем в грудь. Тот моментально сел на упомянутую кушетку и пробормотал:
– Двести пятьдесят. Еще и не отчитаюсь…
– Помножь на десять, получи две косых с половиной и гони мне свою командировку и удостоверение. Деньги – вот они. Но получишь их с условием, что никуда и носа не покажешь, пока я не вернусь и не отдам твои мандаты. Вот и вся работа. Дошло? Две минуты на размышление. Слуцкий побледнел. Он проследил взглядом за пачкой денег, которую гость сунул под газету на столе, а сам лихорадочно размышлял. Колом стоял главный вопрос: кто этот парень? И чем грозит предлагаемый контракт с ним? Если уголовщина, то в третий раз ему припаяют столько, что на волю без зубов выйдешь… Шпилевский без труда угадал ход его мыслей.
– Понимаю, что взлохматило твои мозги и шевелюру. Скажу сразу: я не убийца, не «медвежатник» и тем более не шпион. На остальные вопросы отвечать не буду.
– А если я милицию позову? – не очень уверенно сказал Лев.
Шпилевский безмятежно развалился в поломанном кресле эпохи первого раздела Польши.
– Где ты упер этот антиквар с клопами? А милицию ты не позовешь: во-первых, не в твоих финансовых интересах, во-вторых, не успеешь. Я умею испаряться через дымовую трубу, предварительно оставив хозяина без зубов. Тебе их, кажется, уже считали.
Да, верхняя челюсть Слуцкого была щедро украшена золотыми протезами.
– Ну, тебя моя биография тоже не касается, раз не хочешь о себе трепаться!
– А я ее знаю, твою биографию. Ты неудачно работал под Остапа Бендера во время реформы и схлопотал шесть месяцев. Сейчас я предлагаю тебе войти в роль другого литературного персонажа. «Дубровского» читал?
– Не считай меня за пень, – усмехнулся Лев. – Только аналога Для себя я там не вижу. В разбойники не пойду, даже в благородные.
Казимир поскрипел подлокотниками древнего кресла, придвигаясь к собеседнику. Вот еще лишняя морока – эти золотые зубы. Придется срочно ставить коронки. Хорошо, что в ящике лежит столбик царских пятерок. Слуцкому он сказал:
– Там есть скромный француз Дефорж. Он отдает свои бумаги Дубровскому за десять тысяч и возвращается в Париж. И вся его работа. А тебе даже возвращаться никуда не надо:
