Искусство быть несовершенным. Как полюбить и принять себя настоящего - Эллен Хендриксен
В предыдущей главе мы вернулись в прошлое и отпустили сожаления. В этой посмотрим в будущее и изучим три вещи, которыми усердно занимаемся, чтобы избежать любых возможных неудач. Вот краткий обзор. Первое: еще в начале XX века влиятельный психолог Альфред Адлер считал перфекционизм формой сверхкомпенсации[233]. Так оно и есть: он нужен, чтобы избежать ошибок. Мы делаем максимум, создавая буфер, но в итоге он стоит нам больше, чем дает. Второе: мы используем нереалистичные индикаторы показателя «достаточно» для отслеживания прогресса. Третье: мы стараемся избегать вещей, в которых есть вероятность показать себя плохо. Но в любом новом деле мы сперва плохи. Поэтому мы избегаем занятий, где нам, возможно, придется – о боже! – потерпеть неудачу. Нам, людям, для которых жизнь – это табель успеваемости, нужно рассмотреть все три действия и подобрать им замену.
Переусердствование откатывает нас назад
На протяжении многих лет учителя говорили Трише, что ее мысли, чувства и желания не имеют значения. Ее задача – исполнять музыку так, как она написана, как задумал композитор. Ей сказали сосредоточиться на техническом исполнении, точности, тайминге. Ожидалось, что раз от раза она будет делать все абсолютно одинаково. Но ведь Триша – человек, а не робот, так что это просто невозможно. Единственный выход – стараться больше: если она занималась по шесть часов, но было недостаточно, надо заниматься восемь. А если и этого мало – десять. «Вот такая арифметика»[231], – сказала мне Триша на интервью. Она репетировала все больше и больше.
Для людей с перфекционизмом свойственно переусердствовать: перетренировываться, переучиваться, чересчур тщательно убираться, чрезмерно стараться, слишком подробно объяснять и репетировать до потери пульса. Мы можем появиться слишком нарядными, быть слишком дружелюбными и придерживаться слишком строгих этических стандартов. В 1965 году доктор М. Х. Холлендер описал это как «требование от себя более высокого качества, чем это предусмотрено ситуацией»[234].
После того как вышла моя книга «Социальная тревожность», где была история студента-медика Диего, который страдал от социальной тревожности и не мог сосредоточиться на учебе, меня завалили письмами с просьбами о терапии – это были студенты-медики, оказавшиеся в похожей затруднительной ситуации. Одной из этих прекрасных молодых людей была Калкидан, которая училась на втором курсе и только начинала переход от теории к практике. В целом она хорошо училась, но каждый день был испытаем в стиле «сделай или умри», и все для того, чтобы ее не отчислили. В голове постоянно прокручивался самый худший вариант событий: ее вызывают в кабинет декана, на столе из красного дерева в виде веера лежит ее личное дело, исписанное красной ручкой, декан стоит рядом и разочарованно качает головой.
Поскольку каждый день был подобен экзамену, от которого зависело все, Калкидан прилагала все усилия, чтобы быть чрезвычайно увлеченной, чрезвычайно полезной, чрезвычайно заинтересованной и чрезвычайно внимательной к пациентам, медсестрам, ординаторам и всем-всем-всем. Чем больше она старалась, тем меньше оставалось сил. Ее голос становился громким и встревоженным. Она пыталась больше готовиться, заучивая и декламируя выступления слово в слово, но, если вдруг что-то выбивало ее из сценария в голове, она теряла нить и замирала. Также она была чрезвычайно предусмотрительна и тратила время, которого и так не хватало, на переписывание истории болезни пациента своими словами, чтобы ее не могли обвинить в плагиате. На лекциях ей хотелось казаться максимально заинтересованной, поэтому она поставила цель задавать только те вопросы, которые покажут, насколько глубоко она погружается в тему, но пока она подготавливала вопрос, соответствующий ее стандартам, нужный момент проходил, а она упускала важный материал. Вся эта сверхкомпенсация привела к обратному: ординаторы и лечащие врачи были обеспокоены тревожностью девушки и ее неумением управлять своим временем.
Когда мы боимся ошибиться, как Калкидан, мы работаем на 110 %. Если нам предстоит разговор с тем, кого мы боимся, мы продумываем сценарий, каждый вопрос, который этот человек может задать, и репетируем перед зеркалом в ванной дубль за дублем. Но если все в итоге проходит хорошо, такая чрезмерная подготовка лишает нас всех заслуг. Нет никакой возможности узнать, был ли смысл в таких крайностях.
Еще один недостаток переусердствования – оно отнимает много времени и энергии. Всегда можно найти компромисс. Если в чем-то мы переусердствуем, значит, не доделываем что-то другое: будь то сон, общение с близкими или другой проект, который просрочен уже на три недели. За это мы расплачиваемся истощением, обидами партнера, недовольством начальника, замкнутой жизнью.
Вообще сверхкомпенсация означает, что чего-то не хватает и это нужно компенсировать. На протяжении всей жизни наше ощущение себя во многом формируется под воздействием отзывов других людей. Когда мы прикрываемся сверхдостижениями – в учебе, внешности, спорте, – чтобы скрыть предполагаемые невыносимые недостатки, у нас нет шанса узнать, что нас можно любить и принимать такими, какие мы есть, – с «недостатками» и всем остальным.
Иногда ожидание сверхкомпенсанции может быть не внутренним, а внешним[235, 236]. Гарри Митчелл из Гарвардской высшей школы педагогических наук изучает программы подготовки к колледжу, призванные повысить социальную мобильность и сбалансировать неравенство путем предоставления возможности чернокожим и смуглым студентам поступить в элитные школы и добиться впечатляющих карьерных траекторий. Но такие программы непреднамеренно закрепляют принцип «удваивания усилий», предъявляя к таким детям более высокие стандарты поведения и успеха[237, 238], чем, скажем, к их сверстникам из влиятельных семей или семей доноров. Все это лишает чувства идентичности и принадлежности к сообществу. Они чувствуют потребность в сверхэффективности, чтобы никто вдруг не подумал, что они недостойны[239].
Иногда сверхкомпенсация становится абсолютно понятным выбором. Общество, в котором есть неравенство, посылает недвусмысленные сигналы, что нам действительно нужно выдать какую-то компенсацию.
Возьмем мемуары Эндрю Тобиаса[240, 241] «Лучший маленький мальчик в мире» (The Best Little Boy in the World), повествующие о взрослении человека «…»[111], которому приходится скрываться. Работа написана под псевдонимом. Автор проводит прямую параллель между взрослением в культуре, которая навешивает отрицательные ярлыки, и усилением конкуренции – будь то оценки, спортивные достижения, элитные школы или работодатели: «Еще одной важной линией обороны… был мой огромный список дел… Никто не ожидал, что я буду ходить на свидания… когда у меня был список из 17 срочных проектов, которые нужно было завершить в короткие сроки»[240]. Сверхкомпенсация защитила его от критики и возможной изоляции, которые могли возникнуть из-за «…»[112].
Почти сорок
