Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз

Кстати говоря, в рождественские дни 1995 года на радио Би-би-си шла возмутительная передача, в которой принимали участие астроном, епископ и журналист, отправленные с миссией пройти путем трех волхвов. Положим, присутствие там епископа и журналиста (оказавшегося к тому же религиозным писателем) еще можно понять, однако участница-астроном была вроде бы уважаемым автором в своей области и тем не менее ввязалась в это! Всю дорогу она говорила, чего ждать от Сатурна с Юпитером, когда они восходящи по отношению к Урану или что-то еще в таком же духе. На самом деле в астрологию она не верит, но одна из проблем заключается в том, что к астрологии в нашей культуре принято проявлять терпимость, а то и смотреть на нее отчасти как на развлечение: дело доходит до того, что даже ученые, не верящие астрологическим прогнозам, часто думают, будто это просто безобидная забава. Я же, напротив, отношусь к астрологии очень серьезно, считаю ее крайне вредной, поскольку она подрывает основы рационального мышления, и был бы рад услышать о кампаниях, направленных против нее.

Когда речь на уроке религиозного воспитания зайдет о морали, то наука, думается мне, мало что сможет тут сказать, поэтому вместо науки я предложил бы обсудить рационалистическую этику. Существуют ли, по мнению учащихся, абсолютные стандарты хорошего и плохого? Если да, то откуда они берутся? Можно ли сформулировать полезные и эффективные принципы, позволяющие отличить хорошее от плохого, – вроде «Поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой» или «Наибольшее благо для наибольшего числа людей» (что бы под этим ни подразумевалось)? Какими бы ни были ваши личные этические убеждения, небесполезно будет поинтересоваться у эволюциониста, откуда происходит нравственность: как человеческий мозг приобрел свою склонность к этике и морали, к ощущению того, что правильно, а что – нет.

Должны ли мы считать человеческую жизнь важнее любой другой? Следует ли воздвигать нерушимую стену вокруг вида Homo sapiens, или же стоит обсудить, не существуют ли и другие виды, имеющие право на наше гуманистическое сочувствие? Надо ли, к примеру, разделять убеждения лобби, провозглашающего «право на жизнь» и оценивающего жизнь человеческого зародыша с развитием на уровне червя выше жизни шимпанзе, способного думать и чувствовать? На каком основании мы выстраиваем забор вокруг Homo sapiens – даже вокруг кусочка эмбриональной ткани? (Идея не слишком здравая, если задуматься с точки зрения эволюции.) В какой момент нашего происхождения от общего с шимпанзе предка возникла вдруг эта ограда?

Если же от этики перейти к последним временам, к эсхатологии, то из второго закона термодинамики нам известно, что вся сложность, вся жизнь, весь смех и вся печаль – все стремительно несется к общему выравниванию, чтобы в конце концов превратиться в холодное ничто. Всё на свете – и мы в том числе – это лишь временные локальные завихрения на пути великого всемирного падения в бездну единообразия, и ничего тут не поделаешь. Мы знаем, что Вселенная расширяется и, вероятно, будет расширяться вечно, хотя и не исключено, что она может начать сжиматься. Известно нам также, что, какова бы ни была судьба Вселенной, Солнце поглотит Землю примерно через шестьдесят миллионов веков.

Само время началось в какой-то определенный момент и, быть может, в какой-то момент закончится, а может, и нет. Кое-где время, вероятно, уже встало: такие места, где случились небольшие локальные перебои со временем, называются черными дырами. По-видимому, законы, по которым существует Вселенная, едины на всем ее протяжении. Почему? Могут ли они быть иными в этих странных местах? Если рассуждать чисто умозрительно, то время может начинаться заново – с новыми законами физики и новыми физическими постоянными. Высказывалось правдоподобное предположение, что вселенных на самом деле много – и каждая настолько плотно изолирована от остальных, что они для нее не существуют. По мнению физика-теоретика Ли Смолина, между вселенными может даже идти дарвиновский отбор.

Итак, наука могла бы неплохо зарекомендовать себя на поприще религиозного образования. Но этого было бы недостаточно. Полагаю, что некоторое знакомство с Библией в версии короля Иакова необходимо каждому, кто хочет понимать отсылки к ней, встречающиеся в английской литературе. Библии (вместе с «Книгой общих молитв») уделено пятьдесят восемь страниц в Оксфордском словаре цитат. Больше только у Шекспира. Я действительно думаю, что не иметь никакой библейской культуры – несчастье для детей, желающих читать английских классиков и понимать происхождение таких выражений, как «сквозь тусклое стекло»[184], «всякая плоть – как трава»[185], «не проворным достается успешный бег»[186], «глас вопиющего в пустыне»[187], «пожнут бурю»[188], «среди чужих хлебов»[189], «в Газе, на мельнице, средь узников в цепях»[190], «утешители Иова» и «лепта вдовицы».

Теперь хочу вернуться к обвинению, будто наука – это просто вера. В своем крайнем варианте – с которым мне часто приходится сталкиваться и как ученому, и как рационалисту – оно утверждает, что у ученых и у самих не меньше фанатизма и нетерпимости, чем у верующих. Иногда в этих претензиях бывает крупица истины, но в роли нетерпимых фанатиков мы, ученые, сущие дети. Мы довольствуемся тем, что спорим с несогласными. Мы не убиваем их.

Но мне хотелось бы отвергнуть даже и менее серьезное обвинение – в чисто словесном фанатизме. Одно дело – быть сильно, даже страстно убежденным в том, о чем ты много размышлял и доказательства чего изучил. И совсем, совсем другое – испытывать твердую уверенность в том, что пришло к тебе в виде внутреннего озарения или же пришло в виде озарения кому-то другому в стародавние времена, а затем было освящено традицией. Нет ничего общего между убеждениями, которые человек готов защищать при помощи фактов и логики, и верой, поддерживаемой всего-навсего традициями, властью или «откровением». Наука основывается на рациональных убеждениях. Наука – не религия.

Атеисты за Иисуса[191]

Подобно приготовлению изысканного блюда, агитацию в поддержку движения «Атеисты за Иисуса» надо осуществлять шаг за шагом, используя тщательно подобранные ингредиенты. Начнем с названия, которое может показаться оксюмороном. В обществе, где большинство теистов – христиане (по крайней мере, номинально), слова «теист» и «христианин» употребляются практически как синонимы. Знаменитая работа Бертрана Рассела, написанная в защиту атеизма, озаглавлена «Почему я не христианин», а не «Почему я не теист», что было бы, вероятно, точнее. Все христиане – теисты, это представляется само собой