Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
Издательская аннотация сформулирована кратко:
Затягивающая жутковатая проза Артема Серебрякова заставляет вспомнить и о Кафке, и о Сологубе, и даже иногда о Мамлееве — но у него собственный голос, не похожий ни на какой другой. В этой книге задувают экзистенциальные сквозняки, а из каждой складки языка лезет какая-нибудь чертовщина — так писал бы Дэвид Линч, если бы он был молодым русским писателем.
Здесь важно ее привести, поскольку большое количество рецензентов будет отталкиваться от нее, спорить с нею — особенно ярко здесь появление Дэвида Линча, которое упомянут и рецензенты «Нацбеста», и Владимир Панкратов в рецензии для «Горького». Вот, например, как Александра Першина не обошла этот момент в рецензии для «Прочтения»:
На все лады Серебрякова хвалят за его атмосферу, сравнивают с Линчем и Кафкой, что задает нам некоторый вектор ожиданий. Они оправдываются только наполовину. <…> Дэвид Линч называл Кафку своим любимым писателем, абсурдность ежедневной жизни занимает и его. Тексты Серебрякова действительно можно назвать визуальными, его фразы иногда построены так, словно он описывает картины, предстающие его внутреннему взору.
В действительности это не пустое упоминание. После смерти режиссера Серебряков опубликовал пост, посвященный ему:
есть один фрагмент наследия Линча, про который, кажется, никто не упоминает и большинство, видимо, даже не знают, хотя я полагаю, что после знакомства с ним можно намного лучше осмыслить, чем и зачем он занимался, я говорю про Interview Project — более чем сотню пятиминутных интервью, в основном со случайными людьми, которые были сняты в 2009 году во время поездки по разным штатам.<…> эта простая вещь (проще даже, чем «Простая история») показывает его, Линча, Америку и ту сторону его художественной работы, которая вытесняется всей этой расхожей болтовней о странности и необычности, о жутком и бессознательном, о творческой свободе и гениальности. ординарность, монотонность, ясность, дистанция, ритм, звук, речь, взгляд, молчание, улыбка, человеческая красота — примерно тот набор идей, которые бесконечно занимали его и постоянно служили рабочим материалом.
Неслучайно Серебряков выбрал именно этот проект, именно его считает показательным. Дэвида Линча и Серебрякова объединяют как минимум две вещи — любовь к модернизму и сложность интерпретации.
Так или иначе, первое чувствуют все читатели Серебрякова, знакомые с модернистской литературой. Владислав Толстов отмечает схожесть с Мамлеевым, Валерий Отяковский вспомнит Набокова, Клода Луи-Комбе и Роберта Вальзера, Виктор Анисимов упомянет Филипа Дика и Марка Данилевского, Артем Роганов — Заболоцкого и так далее. Притом что всех этих авторов было бы трудно представить в одной категории и зачастую невозможно определить, кого именно из них автор читал и кем вдохновлялся, все они либо модернисты, либо наследники и продолжатели литературного модернизма в той или иной форме. Сам Серебряков, заочно полемизируя с теми, кто слишком топорно понимает «современность» в литературе как «роман идей», написал о своих предпочтениях так:
Сам я, понятное дело, предпочитаю литературу, в которой эта операция предполагается заранее: то есть любая «идея» или «великая мысль» какого-нибудь персонажа если уж допускается в текст, то предстает сразу в очищенном виде, как формальный прием, а не как то, что должно навязывать себя читателю. Вот и получается, что лучшими образцами литературы мне представляются бессодержательные тексты — в них проведена такая работа с формой, которая обеспечивает огромное количество выходов из текста вовне и не заставляет оставаться внутри (сочувствовать героям, разделять их позиции и т. д.). Впрочем, «бессодержательные» — не обязательно прямо Беккет или Хармс, я думаю, что и Вулф, и Краснахоркаи, и много кто еще сюда на самом деле прекрасно подходят.
Модернистская формула «форма равно содержание» видна здесь невооруженным глазом, более того, формальный прием у Серебрякова может быть очищенной идеей. Неслучайно, что с 2023 года Серебряков вместе с компанией единомышленников (единоискателей?) участвует в публичном семинаре «Катакомбы модернизма» (видеозаписи семинаров опубликованы в полном объеме на Ютьюбе), где обсуждается природа модернистского романа и философские подходы к ее пониманию.
Другое объемное высказывание автора на этот счет можно легко обнаружить — это прекрасное эссе о романе Анны Каван «Лед», который, по собственному признанию, Серебряков прочитал еще в 2011 году, написанное для интернет-журнала Ad Marginem. Начиная большой разговор о том, что же это за текст, Серебряков в первую очередь разбирает форму:
Читатель, открывающий новое издание «Льда» с предисловия, встречает там самохарактеристику письма Анны Каван как экспериментального. Что мы понимаем под экспериментальностью в литературе и вообще в искусстве? Пожалуй, наиболее распространенный вариант: это попытка автора добавить что-то новое, привнести необычное и тем самым взломать каноны прежде известного, отодвинуть горизонт художественных возможностей. <…> Такое экспериментирование через прибавление пользуется почетом как среди тех, кто считает себя рядовым потребителем искусства, так и среди тех, кто претендует на экспертность и профессиональную оценку. <…> Существует, впрочем, и другое понимание литературных опытов: как попыток избавиться от всего, что не является для существования текста необходимым, отказаться от императива инновативности и обнажить структуры письма как таковые. Иными словами — осуществить вычитание, открыв не нечто новое, что ожидает любопытствующий ум за границами изведанного, а то, что оказалось заброшено в ходе стремительного движения прогресса и культурного накопления. <…> При прочтении «Льда» в глаза бросается в первую очередь отсутствие: достоверности, объяснений, психологизма, движения сюжета. Текст, представляющий собой многократное, до тошноты повторение однообразных сцен, жестов и положений, отказывается развиваться, рассыпается на отражающие друг друга осколки. <…> Для обеспечения этой нескончаемой повторяемости, то есть для своего выживания, «Льду» требуется минимум фигур и обстоятельств. Согласно Аристотелю, жанр трагедии приблизился в своем развитии к тому, что изначально лежало в его природе, то есть к адекватности собственной форме, с открытиями Софокла: тритагонистом — третьим актером на сцене, а также росписью фонов. Тех же скудных ресурсов хватает и роману Каван.
Можно сказать, что это один из ключиков к пониманию того, что делает в прозе сам Серебряков. Недаром Полина Бояркина, размышляя о сборнике в колонке главного редактора на портале «Прочтение», скажет так:
Травма у Серебрякова — минус-прием, ее как бы и нет в тексте, но она определяет его весь, становится для героев границей между своим и чужим.
Первое, с чем сталкиваешься, читая «Чужой язык», — это качели очевидного и неочевидного. Мы сталкиваемся с действительностью, которая очень похожа на нашу, а вместе с тем и
