Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
— И что теперь? — спросила Эва.
— Ты же понимаешь, — сказал Никита. — Все произошло именно так, как она рассказывала. Вся ее болезнь, умирание — именно так, как она рассказала двенадцать лет назад. Я даже дату знал. Я все знал.
— И ты ей не сказал? — спросила Эва, хотя знала ответ.
— Вначале я боялся ей говорить. А потом она бы уже не слышала.
— И поэтому ты говоришь это мне?
— Я хочу, чтобы ты знала, что все не заканчивается. Что после смерти что-то еще есть.
— Ты все придумал как бы для утешения, — вязким языком сказала Эва и поняла, что у нее весь рот набит лунным винным песком. — У тебя был этот спасительный день Дининого психоза, и ты решил разместить в нем эту безумную историю, чтобы меня утешить.
— Зачем мне тебя утешать? — удивился Никита. — Мне бы себя утешить.
— А себя ты не утешишь никогда, — прошелестела всеми своими зыбучими дюнами Эва, параллельно понимая, что телефон вот-вот разрядится. — И вот еще.
Что «еще», она сама не успела понять, потому что телефон и правда разрядился — вместе с ним разрядилась и Эвина цепкая, едкая мысль, превратившись в струйку невидимого ночного песка. Эва легла на песок, ощущая его волосами и затылком. Ей так хотелось бы верить, что все было именно так. Что после смерти тебе выдают один день, когда тебе все можно, — и предлагают прожить его иначе. Так, как можно было, наверное, прожить всю эту растраченную, измученную, высыпавшуюся отовсюду жизнь. И что любой день в твоем прошлом, который ты не помнишь, и был тот самый день, когда тебе было все можно. И он обязательно случится. Потому что в твоем прошлом бесчисленное количество дней, которые ты не помнишь. И если собрать их вместе — наверное, можно прожить целую параллельную жизнь, отчего нет.
Отчего нет, отчего нет. Отпуск заканчивался, снова начиналась жизнь — та, первая и единственная, каждый из мерзких, унылых, тяжелых дней которой хотелось забыть; они и забывались, легко и ненатужно уходя в будущую копилку жизни бонусной и добавочной.
Эта жизнь длилась два месяца, а потом Эва наконец-то поехала, как и собиралась, в Берлин, чтобы встретиться с Белецким и поговорить с ним про Дину. Он сразу же согласился встретиться с ней в том крошечном абсентном баре в Митте, даже не спрашивая, в чем дело: одно лишь слово «Дина» было для него будто пароль, хотя, казалось бы, сколько у него было таких Дин до эмиграции, как оказалось раскрывшейся дивным цветком возможностей: жена-продюсер, дочки-модели, жизнь как чудо и даже специальный приз на Берлинале за возможность обещания чего-то потенциального или за невозможность, тут уже не так важно — главное, проскочил все запреты, видимо, сработала немецкая фамилия жены, Белецкий больше не был Белецким и поэтому все забыл. Все, кроме Дины.
— Ты же помнишь тот самый день 12 лет назад? — строго спросила Эва. — Когда этот ее психопат устроил бой подушками?
Белецкий, который больше не был Белецким, все отлично помнил. Точнее, не помнил. Тот день был начисто вытерт из его памяти, а он проснулся, сидя на кровати, весь в слезах, понимая, что плачет, потому что у него забрали самое важное и самое дорогое, и он даже не знает, что именно.
— Но она же позвонила тебе и спросила, было ли у тебя с ней что-то?
— Я очень испугался, — ответил бывший Белецкий. — Я понял, что у меня правда кто-то был ночью, но вообще память отбило на хрен. Запах еще был такой знакомый. Я подумал, может, с кем-то грибов наелся или, знаешь, марок переел — и все наутро забыл, бывает. Или МДМА — учитывая, какой я эмоциональный проснулся, рыдания эти. Поэтому и сказал ей правду: у меня кто-то был. А потом такой: блин, зачем я, я ведь ей нравлюсь, я же это знаю.
Эва выдохнула, влила в себя бесконечную, как неутихающая боль утраты, рюмку ярко-синего абсента и наконец-то сказала то, зачем приехала, мысленно улыбаясь этой фразе — «сказать то, зачем приехала», — вот тут бы Дина была довольна, долой автоматизмы, будем искренни и странны до последнего.
— Пожалуйста, если ты ее увидишь, — тут Эва будто задохнулась, потому что абсент был крепостью в восемьдесят, девяносто, сто. — Ты ее увидишь. Не сейчас, ты будешь жить еще очень долго и очень счастливо. Но потом. Когда ты ее увидишь. Пожалуйста, скажи ей, что все еще будет. Что мы не забудем, что я обязательно напишу об этом, что мы будем все помнить, что это по-настоящему.
— Слишком много информации, — сказал бывший Белецкий, передвигая по столу свою рюмочку, будто единственную фигуру в метафизических шахматах, в которые он вот-вот проиграет сам себе. — Если я буду так долго жить, я все забуду.
Эва взяла рюмочку и влила в себя, даже не зажмурившись.
— Короче, — сказала она, — когда ты умрешь, будет один такой день, когда вы с Диной встретитесь в прошлом. Когда это случится, скажи ей, пожалуйста, что это по-настоящему. Что все, что она сделает в этот день, повлияет на ее жизнь. Что она меняет прошлое. Скажи ей, что это происходит по-настоящему. И что я ее люблю. Что я ее очень люблю.
Тогда бывший Белецкий сел прямо на пол и заплакал. Эва села рядом с ним, обхватила его руками и тоже наконец-то заплакала. Когда же она плакала в последний раз, спросила она себя, когда?
И ответила сама себе, без надежды и без обмана: наверное, никогда. Но теперь уже никогда не забудет, как это делается.
Артем Серебряков
Лед расколот
Я не вижу особых противоречий в ситуации, когда писатель является одновременно и публичным интеллектуалом, высказывающимся относительно актуальной повестки, и активно вовлеченным в политику. Более того, таких людей, как Вацлав Гавел или Жан-Поль Сартр, в России сегодня очень не хватает. Вместе с тем я с неприятием отношусь к литературе идей, если в ней делается ставка исключительно на содержание. На мой взгляд, в по-настоящему достойном тексте содержание всегда оборачивается формой.
(Из ответа на авторскую анкету портала «Прочтение».)
Разговор об Артеме Серебрякове хочется начать именно с этой цитаты. Как мифологический бицефал, он принадлежит к двум мирам — академии и литературе, он одновременно академический исследователь и писатель.
В 2016 году Серебряков оканчивает бакалавриат факультета свободных искусств и наук, известного также как Смольный, при СПбГУ.
