Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

злобная, смелая Дина, боевой воробей небытия, — мне говорят: слушай, так все ужасно получилось, извини, пожалуйста, нам так жаль. Обычно мы таким, как ты, предлагаем компенсацию. Можешь выбрать любой день в прошлом и прожить его иначе, как бы ты на самом деле хотела. И сказали, что в этот день мне все можно, вообще все. Даже можно прожить его вместе с человеком, с которым ты должна была на самом деле прожить жизнь. Один день, конечно, это не вся жизнь. Но если не вышла жизнь, иногда хватает потом и одного дня. Мне дали ровно сутки. Я проснулась счастливая — вижу, снова ты. Ну, улыбнулась, поцеловала тебя и ушла. Позвонила Белецкому. Он говорит: слушай, я тоже умер, и мне тоже дали один день. Хотя Белецкий умер не тогда, когда я, а совсем старичком, лет в 80. Но, видишь, ему тоже выдали такой же день, потому что, когда всю жизнь проживаешь не так, как минимум один день истинной жизни после смерти в качестве компенсации всегда выдают — иначе дальше нельзя. В общем, он сказал: пойдем в кино. Мы пошли в «Победу». Смотрели «Жизнь Адель», плакали. Держались за руки. Потом пошли в «Аптеку», пили коктейли. Целовались. Гуляли по Кальварийскому кладбищу, тоже целовались. Пили шампанское, такое горькое, невкусное, как вся эта прошлая жизнь. Много смеялись. Такие юные, такие красивые. Он такой родной, как будто я всю жизнь его знаю. Все знакомое, все как будто для меня сделано — а я это не взяла, почему-то не в тот вагон села. И потом мы пошли пешком, пьяные и счастливые, к нему домой. И цвели каштаны, хотя мы знали, что это такая каштановая моль и болезнь, что они в сентябре не цветут. И это было такое счастье. И это был лучший день в жизни. И он сказал: да почему же, блядь, нельзя было это все вот так? А я ответила: ну почему нельзя, вот же мы, живые, юные и счастливые. И он сказал: а я ведь говорил тебе, что все, что не случилось, все равно случается. Чего же мы ждали? И я зашла к нему и вдруг поняла: и правда, зачем было ждать? И это была самая счастливая ночь в моей жизни, даже если это уже было после жизни, неважно. Пока ты не начал звонить под утро.

— Я тебя сейчас ударю, — сказал Никита с болью в голосе. — Мне так больно, что, если я тебя не ударю, я тебя ударю, понимаешь?

— Это ничего не изменит, — улыбнулась Дина.

— Я не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь, — сказал Никита.

— Потому что я уже умерла, — сказала Дина. — Мне тебя не жалко, мне ничего не жалко, это ни на что не повлияет.

— Это невыносимо, — сказал Никита.

— Мне плевать, — сказала Дина. — Ты не представляешь, что такое невыносимо. Умирать — вот это было невыносимо. До сих пор не могу поверить, что все позади. Кошмар. Если у тебя есть возможность — постарайся не умирать. Все остальное можно как-то перенести.

— Почему ты меня не боишься? — спросил Никита. — Я же тебя убить могу.

— Куда убить! — закричала Дина. — Я мертвая! Я умерла 24 июля 2024 года! Все! Ничего ты мне не сделаешь! Я тебя настолько не боюсь, что могу даже тебе все это искренне рассказывать, вот прямо честно говорить, что я чувствую. Потому что я наконец-то все чувствую.

Тут Дина вдруг всхлипнула и чуть не расплакалась.

— Почему все продолжается? — спросила она. — Может, мне надо снова лечь спать? Тогда я нормально умру уже.

— Нет, давай договорим, — сказал Никита.

— Можно я позвоню ему? — спросила Дина. — Может, у него такое же — ну, что он не умер, а проснулся.

— Ты ебанулась, — сказал Никита. — Собирай вещи и уходи к нему.

— Я умерла, — повторила Дина. — Так бы собрала. А так не могу. У меня только один такой день, когда мне все можно.

— Ты меня больше не увидишь с этой минуты, — беспомощно суровым голосом сказал Никита, кажется исчерпавший все свои привычные способы запугивания.

— Не увижу, — безразличным голосом ответила Дина. — И это самое лучшее, пожалуй, во всей этой ситуации. Ради этого стоило умирать. Чтобы больше тебя никогда не видеть. Разве что вот не понимаю, почему день не заканчивается и мне таки пришлось тебя снова увидеть. Это наказание за что-то?

Никита распахнул шкаф и стал медленно, как в пустом душном кино, выбрасывать из нее Динины ненавистные хипповские платья-коконы.

— Быстро все складывай в пакеты, — приказал он.

— Сам складывай, дурак, — ответила Дина. — Забирай мои платья на память и уходи. А я пойду посплю и, может быть, теперь умру по-настоящему. Может быть, мне надо было тебе все сказать, чтобы наконец-то умереть.

После этого Дина триумфально прошагала прямо по барханной горе собственного тряпья в сторону кровати, рухнула на нее, улыбнулась и уснула — бесстрашная, спокойная, самая лучшая, самая красивая, бесконечно не его, навсегда не его. Перед тем как закрыть глаза, она радостно резюмировала:

— Если бы у меня был выбор, я бы не была с тобой.

Никита пошел в ванную комнату, там долго-долго смотрел в зеркало, а потом самым медленным в мире жестом вдавил в него кулак и жал пять, десять, двадцать минут, пока зеркало не пошло наконец-то послушными, звенящими, трепещущими волнами. Потом замотал использованную руку в бежевое полотенце с котиками и вышел в спальню.

Дина уже сидела на кровати — мягкая, растерянная, тревожная, обычная. И уже ничего не помнила. В том числе себя ту — злую, смелую, кипящую от незнакомой, взрослой, праведной ярости.

И вот тут, конечно, Никита стал орать и крушить дом: потому что когда человек жалкий, испуганный и беспамятный — это совсем другое дело.

Он так и не понял, действительно ли Дина ничего не помнила — или все это инсценировала. Но по какой-то причине ни слова не сказал ей ни про смерть, ни про ярость. Просто сообщил, что Дина сошла с ума и поехала к этому мудаку, потому что вообразила, что в этот день ей, оказывается, все можно. А ей, конечно же, ничего нельзя.

Стой, стой, наконец-то остановила Никиту Эва, допившая к этому моменту несчастную бутылку, в которой под конец уже плескалась хрусткая лунная смесь песка и горечи, то есть ты скрывал от нее все, что она сама тебе рассказала?

— Я не скрывал, — сказал Никита. — Я теперь думаю, что я просто не хотел это повторять. Есть вещи, которые слышишь один раз,