Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

— Напивается каждый вечер, — вполголоса объяснила Нина, закрывая дверь. — А я хожу, проверяю, чтобы на боку спала, а то ее начнет тошнить, и она захлебнется.

В подтверждение Генриетта Степановна громко всхрапнула и мелко забулькала. Нина заглянула в комнатку, но быстро вернулась, проговорила виновато:

— Она неплохая на самом-то деле. Пытается по-человечески со всеми.

— Кроме ненадежных, — зло бросила Гата. — И тех, кто с ними водится.

Нина приложила к ее губам палец.

— Тихо, — попросила она. — С Генкой я разберусь, главное, тебя вызволить… — И потащила Гату к дальнему концу кабинета.

Там за картой страны со всеми ее спорными территориями пряталась еще одна дверь. Нина склонилась над кодовым замком и набрала цифры. Шепнула:

— Иногда ее приходится волочь в такси, здесь самый короткий путь. И камер нет. Пойдем.

Дверь вела в короткий темный коридор, который заканчивался лестницей. На ней Нина притянула к себе Гату. Спрятала лицо в ее волосах. Гата кожей чувствовала ее тепло. И дыхание, чуть сбившееся от страха.

— Пойдем со мной, — выдохнула Гата в темноту. — Мама поймет. Мы тебя не бросим.

— Не могу.

— Генка тебя вышлет. Зачем дожидаться, если можно сбежать?

— Так надо.

— Кому?

Нина отстранилась, провела рукой по лицу Гаты, и та успела коротко поцеловать ладонь.

— Беги быстро-быстро, — попросила Нина. — Часа через полтора начнет светать, и Генка проснется. Она сразу тебя хватится, все поле перекопает. Времени мало.

Гата кивнула. Слезы текли по щекам горячими ручейками.

— Пойдем со мной, — только и смогла повторить она.

Но Нина уже поднималась по ступеням.

— Ты должна найти свою маму. А я не могу бросить свою.

***

Гата бежит через поле, городские огни приближаются слишком медленно. Ее дом крайний, он стоит у самого поля. В предрассветной дымке Гата пытается разглядеть его очертания: два этажа, высокое крыльцо, серые стены и голубая черепица на крыше. Наконец она видит и крыльцо, и стены, и крышу. И редкий забор, поросший плющом. Ноги скользят по грязи, гудят от усталости. Гата бежит слишком медленно, ей кажется, что за спиной уже различимо дыхание Генриетты Степановны и своры псов, которых та пустила по следу. Ветер приносит собачий лай, Гата оступается и чуть не падает. Но лай повторяется, и звучит он не с поля, а с другой стороны. Прямо из-за забора с плющом.

Гата больше не чувствует ног, она летит над грядками, над канавой, отделяющей дом от поля. Калитка распахивается сама собой, Гата взлетает по крыльцу и оказывается у входной двери. Дом пахнет домом. Последними яблоками, старыми книгами, крепким кофе, вечно убегающим из турки, кремом для рук и ладаном, который мама начинает жечь с приходом холодов. Дом звучит домом. Скрипом ступеней, лаем Попчика, шелестом падающей листвы в саду. Дом остался домом. Вот только лампочка в окне гостиной то вспыхивает, то затухает.

Гата щиплет себя за руку, чтобы проснуться. Но Гата не спит. Гата шагает прямо на ненадежный свет и видит в дверном проеме маму и распахнутый чемодан у ее ног. Гата обнимает маму с разбега. Лампочка вспыхивает еще раз и остается гореть ровным надежным светом.

Иван Шипнигов

Разные сказки

Критики иногда говорят, что есть два типа писателей: одни больше про сюжет, другие — про язык и стиль. Любой читающий человек скажет, что это условность, но условности часто помогают нам объясниться друг с другом.

Иван Шипнигов — про язык.

Во всяком случае, это первое, что обращает на себя внимание.

Те, кто хорошо помнит премию «Национальный бестселлер», могут рассказать, что, если книга попадала в длинный список, автору желали удачи. Все дело в том, что пестрой компании книжников, членам жюри, предстояло этот список прошерстить, отобрать книги и публично о них написать — рецензии выкладывались на сайт в ежедневном режиме. И так как эти книжники были самых разных взглядов, прежде всего эстетических, доставалось всем. Скандал был постоянным спутником «Нацбеста», многих это отвращало, многих, наоборот, притягивало, но в любом случае это помогало создать вокруг книг «движуху» и «шумиху» — мол, из-за какой книги там все ругаются?

8 февраля 2021 года был объявлен длинный список премии, в которой встретились «Рана» Оксаны Васякиной и «Бог тревоги» Антона Секисова, «Смерти.net» Татьяны Замировской и «Павел Чжан и прочие речные твари» Веры Богдановой — всего сорок три книги, среди которых был и «Стрим» Ивана Шипнигова. И большая часть читательского сообщества услышала о нем именно тогда. Члены жюри были взбудоражены речью персонажей и тем, как автор передавал ее на письме.

меня зовут наташа, мне 23 года, я сама с краснодара. работаю в обувном бутике в охотке. работа в целом нормальная, работа с людьми, а главное каждый день видишь и мериешь классные туфли!! но вот недавно померила новые лабутены привезли, нахлынули воспоминания, и на глаза навернулись строчки известной песни, совсем как про нас с сережей: водил меня серега на выставку ван-гога…

Или:

С тех пор как умерла Надя, я живу один. Мы с ней всю жизнь собирались завести детей, да так и не завели. Да и что это за формулировка — завести детей. Многие ведь именно заводят их, как собачек. И потом собачатся с ними, когда дети вырастают и занимаются своими делами, а старики мешают и раздражают. Мы вот не завели. Надя умерла, и теперь ко мне ходит Алексей.

Или:

Владимир Георгиевич сегодня снова капризничает. Опять прогнать меня хочет. Ох уж эти мне старички! Сколько я их, болезных, за свой век повидала. Бодрятся, хорохорятся, а сами-то как дети малые, прости Господи! И мой туда же: Вы, говорит, Александра Васильевна, всего лишь соцработник, винтик в системе. За продуктами мне сходили, пожрать приготовили, спасибо вам, и до свидания. Нечего, говорит, сестру милосердия со мной включать.

Так по-разному говорят персонажи книги.

Одна из базовых вещей, когда мы, допустим, в школе рассматриваем произведения классической литературы, — речевая характеристика персонажей. Прислушавшись к тому, как они говорят, мы можем предположить, к какому классу они принадлежат, имеют ли образование, сколько им на самом деле лет, иногда — откуда они. Это вполне подходит для анализа персонажей Достоевского, Толстого или Лескова.

По персонажам Шипнигова мы тоже это можем определить, но в какой-то момент нам начинает казаться — или не казаться, — что фигуры утрированы, они выглядят немного карикатурно. Как, например, у Зощенко, одного из любимых писателей Шипнигова, или, если заглянуть глубже в историю, как у драматурга