Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
Нина сдавленно втянула воздух. По шее у нее расползались красные пятна. Гата и не думала, что слова могут так ранить. Она слушала Генриетту Степановну, и в ней закипала злость. Хотелось вскочить, смахнуть со стола бумаги и расхохотаться. Хотелось обнять Нину и увести, но та встала сама.
— Я могу идти? — спросила она одними губами.
— Иди. — Генриетта Степановна устало махнула рукой. — И ты, Соня, ступай. Счастье, что в интернате есть такие девочки, как ты. Меня одной на вас уже не хватает.
Соня вскочила и выбежала из кабинета, Нина, словно тень, последовала за ней. На Гату она не оглянулась. Когда дверь за ними закрылась, Генриетта Степановна встала, распахнула дверцу шкафа и достала оттуда початую бутылку. Гата сдержала смешок.
— Из-за тебя нас всех пустят под нож. Хватит с меня, — сказала Генриетта Степановна, отхлебнула коньяк прямо из горлышка, отдышалась. — Пусть приезжает и увозит тебя подальше. — И вышла.
Щелкнул замок. Гата осталась одна. Она откинулась на спинку и закрыла глаза. Ветер из сна зашумел в ушах, запахло сырым садом. Гата представила, как сидит на лавочке у дома и ждет маму. Та вот-вот распахнет калитку и окажется рядом. Она, наверное, задержалась на лекции, а теперь спешит, чтобы обогнать дождь. Попчик поскуливает, запертый в доме. Надо бы встать и выпустить его, но Гата дремлет. Что-то щелкает. Наверное, мама отпирает ворота — сейчас войдет. Гата заставила себя проснуться.
— Ты! — Дверь распахнулась, ее ручка впечаталась в стену. — Ты понимаешь, что наделала? — Димитрий ворвался в комнату и наполнил ее тяжелым духом бешенства. Гата никогда не видела его таким — всклокоченным, со сбившимся галстуком поверх жилетки и запотевшими очками.
— Ты хоть представляешь, чего мне стоило спрятать тебя здесь? — спросил он, склоняясь над Гатой. — Моя карьера! Моя безопасность, в конце-то концов. Все на кону, а ты!.. — Он хватал воздух ртом. — Идиотка… — Димитрий горестно рухнул на соседний стул, посмотрел на Гату, глаза у него слезились. — Ведешь себя так, будто ты маленькая и глупая, Гата. А у тебя нет права быть такой. Ни у кого из нас.
Гата дернулась было к нему, чтобы поправить галстук, но рука повисла в воздухе.
— Ты не понимаешь мир, — продолжил Димитрий. — Зато мир теперь понимает, кто ты. И кем стала твоя мать.
— Кем? — чуть слышно спросила Гата.
— Персоной нон грата, — Димитрий сжал кулаки. — Мне самому это не нравится, но мы имеем дело с тем, с чем имеем, Гата. Вот что значит быть взрослым. Яна признана ненадежной. И на твоем месте я бы не стал кричать об этом на каждом углу.
Он говорил, поджимая губы. Но не как Нина прошлой ночью, а так, будто от Гаты пахло чем-то неприятным. Как будто она источала что-то. Что-то, в чем можно было выпачкаться.
— Вы говорите так, будто мама сделала что-то плохое, — сказала Гата и пересела на соседний стул. — Но это с ней поступили ужасно.
— Да, ты совсем ничего не понимаешь. — Димитрий вздохнул, но подобрался, снял очки и протер их краем рубашки. — Я обещал Яне, что помогу тебе. Но если ты не одумаешься, окажешься там же, где и она.
Гнев покидал его, оставляя место сосредоточенной отстраненности. От нее Гате сделалось холодно.
— Я и хочу к ней… Отвезите меня!
Димитрий подался к Гате и обхватил ладонью ее лицо. Сжал до боли.
— Бросить бы тебя тут, — задумчиво проговорил он. — Или подбросить на выселки. Ты к этому стремишься? Грязь, вши, дифтерия. Отличный набор! Тебе такое подходит?
Гата дернулась, пытаясь освободиться, но Димитрий был сильнее. И злее. Вся его мягкость исчезла. Он стал чужаком. Гата поняла это. И в секунду осталась одна. Про выселки она слышала только страшное. Безнадежное даже. Безнадежных туда и свозили. И ненадежных. Тех, кому больше нет места среди надежных. Димитрий ослабил хватку, и Гата обмякла на стуле.
— Вы врете, — только и смогла выдохнуть она.
— А ты как думала? — Димитрий отошел, тряхнул брюки. — Ну и пылища тут. — Подтянул галстук. — Иди собираться. Завтра я отвезу тебя в северо-западный интернат. — Вдруг гаденько улыбнулся. — Никаких больше ночных нежностей с девчонками постарше… Надо же! Тут и твоя ненадежная мать поняла бы, что воспитывать тебя нужно было иначе…
— Вы передавали ей мои записки? — неожиданно для себя спросила Гата. — Все это время… Хоть одну из них вы передали маме?
Димитрий осекся и будто стал меньше ростом. Снял очки, глянул на Гату беззащитными глазами предателя.
— Просто скажите мне правду, — попросила она. — Я должна знать.
— Я не видел твою маму с того самого вечера, Гата, — выдохнул Димитрий и начал говорить все быстрее и быстрее, сгибая дужки очков. — Это было бы самоубийством — поддерживать с ней связь… Я обещал ей, что сберегу тебя! И я берегу. И все твои письма я сберег. Хочешь, отдам их тебе? Ты отлично пишешь. Это у тебя от матери, конечно. Черт с ним, я готов оформить опеку над тобой, я готов сделать тебя своей дочерью, но Яна… Нам всем нужно смириться, что Яна стала смертельно опасной. Ты вырастешь и поймешь это, Гата. Гата?
Но Гата его больше не слушала, она сорвалась с места, рванула дверь и побежала — по коридору, по лестнице, вверх по пролету к комнате третьей группы. Сердце грохотало так, что она не слышала своих шагов. Жар пульсировал во всем теле, особенно в щеках. Хотелось скорее забраться под кровать. Лежать там, раскаленным лицом в пол, и чтобы никто не смог достать ее оттуда. Но у кровати стояла Зинка и загораживала ее своим телом и своей злостью. Она посмотрела на Гату исподлобья и требовательно протянула руку:
— Сушки отдай.
— Что? — не сразу сообразила Гата, слезы плескались в горле, и голос стал сиплым, будто простуженным.
В комнате точно были еще девочки. Краем глаза Гата видела, как Вероничка расчесывает длинные русые волосы гребнем, а близняшки перекладывают учебники на столе из одной стопки в другую. Был еще кто-то — шуршал по углам страницами, переговаривался чуть слышно.
