Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
А еще в каждой из этих пар есть человек, которого зовут Иван.
В целом, конечно, читая начало романа, нельзя не вспомнить первый терцин из «Божественной комедии» Данте в переводе Лозинского:
Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.
Возможно, именно потому, что эта книга во многом про кризис среднего возраста. А еще потому, что Иваны — аватары автора. В интервью Анастасии Скорондаевой для «Года литературы» Шипнигов сказал следующее:
Работаете сейчас уже над следующим романом, опять будете удивлять и возмущать публику?
Работаю, и это будет, как я говорю, что-то непонятное и грустное. Бормотание в темноте двух очень близких людей, когда не спится. Ночной Ютьюб в свернутом браузере, бессонница и мелаксен. Удивительные истории, нежность и грусть. Чисто лирическая штучка, репортаж из моей головы, «Мысли Ивана». Интервью самому себе. Но иногда это получается еще и смешно.
Если предположить, что действительно вышло так, как оно есть, то перед нами очень страшная сказка, которая держится на приеме, использованном в «Рассказах» Натальи Мещаниновой. Когда тебе очень страшно писать о чем-то, ты используешь фикциональность литературы, чтобы поговорить об этом, но почти стираешь зазор между фикшеном и нон-фикшеном за счет использования реальных имен.
Пересказывать эти диалоги не имеет смысла, равно как разбирать реальное и фантастическое в романе, это необходимо читать, но можно отчетливо сказать, что, помимо кризиса среднего возраста, «Непонятный роман» — еще и книга о дружбе, одиночестве, зависимости от алкоголя и веществ, о трудностях писательской карьеры, о том, как время течет сквозь пальцы, о том, что такое быть мужчиной, но при этом не токсичным мудаком, и, в конце концов, о любви — о том, что только она и может развеять сон, а возможно, даже и вывести из сумрака (не зря так много в книге уделено внимания героине Соне).
Таких книг — экспериментальных, но опирающихся на классическую традицию, языковых, но с крепким сюжетом (и метасюжетом), да к тому же открыто осмысляющих путь современного мужчины, не героя и не злодея, — исчезающе мало, на русском языке их почти что нет.
«Говорить правду о самом себе» — так Мишель Фуко, философ, у которого было немало скелетов в шкафу, назвал свой цикл лекций, прочитанных в университете Виктории в Торонто в 1982 году. Они посвящены истории формирования субъекта в западной философии. В современной литературе есть немало способов сформировать субъект, они проявляются прежде всего в определении точки зрения. Но ни фикшен, ни автофикшен, ни нонфикшен сейчас невозможны без поиска правды о самих себе.
Иван Шипнигов нашел ее в «Непонятном романе». И это смелый поступок, достойный настоящего писателя, — пусть даже так много из того, что было ему дорого, растворилось во времени.
Анкета БИЛЛИ
Радует ли вас процесс письма?
Радует, когда получается, а когда не получается, то я и не пишу.
А «получается» — значит когда получается совсем непохоже на задуманное и желаемое, но именно такое, какое нужно, просто, пока его не было, ты не знал, что нужно именно оно. И так как это получается очень редко, то радует, конечно же, сильно.
Когда вам пишется легче всего?
Когда долго ни с кем не разговаривал. Или когда удалось в разговорах не выболтать накопленные впечатления и размышления — а так как ни первое, ни второе условие сейчас практически невыполнимы, то писать мне трудно всегда.
Есть еще тихие ночи в конце января и сияющие апрельские утра, но они, наверное, остались в 2018–2021 годах.
Если бы нужно было представиться человеку, который никогда прежде о вас не слышал, как бы вы это сделали?
Писатель, корректор.
Должна ли литература быть похожей на жизнь?
Нет, потому что жизнеподобие нереалистично. Максимум, что может литература, — прояснить взгляд на жизнь, сделать ей то самое остранение. Но литературу есть с чем сравнивать — с жизнью, а с чем сравнить саму жизнь? Со смертью? Тут нет точки отсчета, и поэтому этот вопрос продолжает нас волновать, хотя ответ простой: нет, не должна, потому что не может.
Вы испытываете сочувствие к персонажам своих книг?
Сочувствие — всего лишь одно из чувств (как же я люблю однокоренные слова), а я больше чувствую к своим «персонажикам» жалость и «тихое, ироническое удовольствие» от них, как Стива Облонский. И я могу очень долго объяснять, что ирония — это не насмешка, а, наоборот, нечто любовное и ласкательное, как и жалость — возвышающее, любовное чувство, а не то, что под этим почему-то принято понимать. Но я все равно не смогу это объяснить, поэтому придется сказать проще — да, сочувствие чувствую, конечно, а куда без него, как вы собрались без сочувствия.
Какие книги можно прочесть, чтобы лучше вас понять?
Если из моих, то у меня их пока немного, и если выбирать одну, то это роман «Стрим», в котором мои вздохи о тихих ночах и сияющих утрах, которые остались в 2018–2021 годах, когда я его писал.
Из не моих — «Анна Каренина», где галлюцинаторной ясности достигает синтаксис Толстого, который показывает и объясняет все повороты мысли и движения чувств, который со стороны кажется избыточным и запутанным, но так и выглядит настоящая ясность. Он ведь писал не для того, чтобы было красиво написано, а чтобы показать и объяснить все, что он видит и думает. А я все тщусь разгадать этот синтаксис.
Как же я люблю эти четыре «что» и «который» в одном предложении: «…она смотрела на него по-прежнему, так, как, ему казалось, она и должна была на него смотреть, но как он понимал, она уже не должна была, не могла смотреть после того их объяснения в роще и все-таки смотрела».
Другой автор добавил бы тут тире: «…— и все-таки смотрела», так гораздо круче выглядит, а я не стану, мне уютно в этом XIX веке, я вижу и понимаю всех этих людей, мне их подробно нарисовали и объяснили этим синтаксисом.
Есть ли у вас любимый рассказ? Или рассказы?
Люблю рассказы Татьяны Толстой, все, что принято называть «ранними» («Петерс», «Река Оккервиль»), но и «Окошко» 2003 года обожаю — до сих пор помню щелчок от него «вот как надо писать».
На сборнике рассказов и эссе «Не кысь» я вообще, можно сказать, вырос.
