Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

— Сушки мои отдай, — громко повторила Зинка. — Не для того моя мамка спину гнет, чтобы таких, как ты, кормить…

— Таких, как я?

Зинка всхрапнула и подняла на Гату глаза. Произнесла тихо, но четко:

— Выблядков ненадежных.

Кажется, Вероничка ахнула и выронила гребень. Кажется, близняшки сдавленно хихикнули. Кажется, в углу перестали старательно листать книгу и замолчали. Гата обошла Зинку, склонилась над своими вещами и достала из кармана юбки затертый пакетик с сушками. Бросила его на пол. Наступила раз, наступила другой. И принялась топтать сушки так, будто это они посмели говорить с отвращением о маме и самой Гате. Будто вместе с сушками можно было истоптать в пыль все грязные слова.

Зина взревела и бросилась на Гату, схватила ее за волосы и потащила. Гата взвизгнула и ударила не глядя — боль была слишком неожиданной, чтобы понять, куда попала ладонь, но это оказалась пухлая щека, и Гата впилась в нее ногтями. Зина вскрикнула и ударила Гату крепким коленом в живот. Дышать стало невозможно, Гата сложилась пополам и захрипела. Зинка пнула ее еще раз, и Гата повалилась на пол, больно ударилась локтями. Единственное, что она еще могла, — не плакать. «Не смей, — приказала она себе и закусила губу. — Даже не думай реветь!»

Девочки обступили их, сквозь непролитые слезы Гата видела ноги в уставных гольфах, колени и ссадины на коленях. Видела она и Зинку, обходящую ее кругом. Видела и знала, что та ударит еще раз. И никто не вступится, потому что Гата — выблядок ненадежной. Так теперь будет, надо к этому привыкать.

— Отпусти ее! — Голос Нины выдернул Гату из тумана. — Я сказала, отпусти!

Нина села к ней на пол.

— Встать сможешь? Голова кружится?

Гата не успела ответить. Только подумала: у Нины удивительного цвета глаза — вроде бы серые, но все-таки чуть речные, как жемчуг.

В комнату вошла Генриетта Степановна.

— Вон, — приказала она.

И все тут же исчезли. Только Нина осталась рядом с Гатой, но пальцы ее ослабли.

— Тебя это тоже касается, — шикнула Генриетта Степановна.

И Нина тоже исчезла.

— Поднимайся. — Теперь Генриетта Степановна нависала только над Гатой, и некому было защитить ее. — Димитрий просил быть с тобой мягкой. Говорил, что ты домашняя девочка. А ты шваль.

Гата плюнула бы ей в лицо, но тело стало мягким и непослушным. Или слишком послушным — оно безропотно позволило поднять себя, встряхнуть и повести в дальнюю комнату с тяжелой дверью. Там Генриетта Степановна связала ей руки двойным узлом и толкнула на кровать с голым матрасом. Замок карцера лязгнул, и Гата осталась одна. Слезы хлынули, но дождь за решетчатым окном заглушил и их.

Она проплакала до самой ночи. То проваливалась в сон, то просыпалась от тянущей боли в руках. За окном медленно серел день, сгущалась темнота. Дождь стихал. Гате снова снился дом с мерцающим светом, и ветки смородины корябали ее щеки, и сырость пробирала до самых костей. Гата приближалась к дому, но не могла зайти в него. Останавливалась у ворот. Вязла на ступеньках крыльца. А ветер носил по двору жухлую листву. Гата схватила один листок, и тот в ее руках обернулся запиской от мамы, но слов было не разобрать.

Когда в замке карцера повернулся ключ, Гата мучительно пыталась проснуться. Она разлепила глаза и увидела, как из темноты коридора появляется Нина.

— Я украла у Генки ключ, — с порога прошептала она. — Представляешь?

— Нет, — честно ответила Гата. — Она тебя убьет, если хватится. Лучше уходи.

Нина осторожно прикрыла за собой дверь, на цыпочках подошла к кровати и села на край.

— Это зверство, — сказала она. — Зинка тебя побила, а сидишь здесь ты.

— Просто у нее мама надежная, а у меня нет.

— Зверство, — повторила Нина и разглядела наконец, что руки у Гаты связаны, охнула и потянулась развязать их.

— Не надо, — мотнулась в сторону Гата. — Генка же сразу поймет.

Нина не ответила, склонилась над узлом, ловко потянула его, и веревка ослабилась. Гата с наслаждением выдернула руки из петли и принялась растирать.

— Скажу, что сама развязала, — неловко проговорила она, но Нина только хмыкнула.

— Куда тебя теперь?

— В северо-западный. Завтра повезут. Но мне туда нельзя.

Нина сочувствующе покивала.

— Я бы тоже испугалась. Говорят, там жестко. Для детей уголовников, чтобы они сами поскорее уголовниками стали…

— Плевать. — Гата вскочила с кровати и встала у окна, решетка на нем была крепкой. — Димитрий не виделся с мамой все это время. Не передавал мои письма. И ее писем передать не мог! А она точно писала. Вдруг она уже дома? Вдруг она ждет меня? Не уезжает. Тянет время. А я тут торчу. Понимаешь? — Она оглянулась на Нину, та задумчиво покусывала губу.

— Значит, к утру тебя здесь быть не должно, — сказала та весело, словно они обсуждали, чем заняться на перемене. — Все просто.

— И правда, совершенно не о чем тревожиться, — откликнулась Гата и дернула ручку оконной рамы, но та не поддалась.

— Не трогай, окна под сигнализацией. — Нина поднялась с кровати, глаза у нее лихорадочно поблескивали. — И обе входные двери тоже. И даже окошко для продуктовых доставок в столовой.

— Откуда ты знаешь?

— Я с рождения в интернате тухну. Так что изучить этот чертов дом успела.

— Даже лучше Генки? — тихо спросила Гата.

— Вот мы с ней и посоревнуемся. Пошли. — Она схватила Гату за руку и потащила к двери.

— Подожди. — Комок в горле мешал говорить, но Гата постаралась, чтобы голос не дрогнул. — Генка тебя не простит. Никогда-никогда не простит. И распределение тебе выпишет в такую глушь, что ты сама себя потеряешь.

— Не потеряю, — твердо ответила Нина. — А если и да… Зато ты найдешь маму.

Они вышли в коридор и спокойно двинулись к лестнице. Гата прижималась к стене, как будто пытаясь стать менее заметной, но Нина резко дернула ее и прошипела на ухо:

— Не суетись, просто иди.

Вместе они спустились по лестнице до учебного этажа, миновали три классные комнаты и остановились перед дверью в кабинет Генриетты Степановны.

— Ты шутишь, — проговорила Гата и попыталась вырваться, но Нина держала ее крепко.

— Единственный выход без сигнализации там.

В слабом свете лицо Нины казалось восковым. Она нервно кусала губы, ладони вспотели. Гата чувствовала ее страх, но, кроме него, что-то еще. Веселое и злое.

— Пошли, — шепнула она и толкнула дверь.

Та легко приоткрылась. За порогом было совсем темно, но, когда глаза привыкли, Гата смогла различить темные линии предметов: стол, кресло, стулья, шкаф. Из смежной комнатки доносился утробный