Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
— Я никому не расскажу. И ты не рассказывай, — попросила она.
— О том, что мама ненадежная?
— Вот об этом.
Нина наклонилась и поджатыми губами поцеловала Гату в щеку. И еще раз. Уже в губы, чуть расслабив свои. И сразу отдернулась. Дверь во взрослую комнату бесшумно закрылась, а Гата осталась стоять зажмурившись. Лицо покалывало, губы пересохли. Хотелось рассмеяться, но горло царапали слезы. Гата сглотнула их и пошла в третью комнату. На соседней кровати старательно сопела Соня Стрельцова. Из-под одеяла торчала ее нога в розовой тапочке, но удивляться еще и этому у Гаты не было сил.
Проснулась Гата от шепота. Звуки посыпались сразу и со всех сторон. Приглушенные голоса, возбужденное сопение и кисловатый запах пота, топот босых ног и скрип двери. Гате снилось, что она идет по саду у дома. Свет в кухонном окне мерцает, словно кто-то включает и гасит его. Гате страшно — мама никогда так не делала, но, кроме нее, в доме никого не может быть. Или может? Гата отводит от лица колючие ветки и стоит, скрытая ими, до крыльца остается пара шагов, но сделать их не получается. Ветер шумит в кустах смородины все громче, все тревожнее. Гата закрывает уши ладонями.
Она открыла глаза и увидела сетку трещин на потолке. Хотелось разглядеть ее, дорисовать в воображении, но кто-то потянул Гату за руку и заставил сесть.
— Это что за показательные выступления? — нависла над ней Генриетта Степановна.
Гата потерла глаза, в голове продолжал шуметь злой ветер из сна. Или это был шепот девочек, стихнувший сразу, как в комнату зашла воспитательница. Гата огляделась: все притихли. Сидели с выпрямленными спинами на кроватях и старательно отводили от нее глаза. Генриетта Степанова тоже смотрела куда-то мимо Гаты. Пришлось обернуться.
Кровать ее стояла в углу. Провожая Гату в интернат, Димитрий обещал, что ей достанется самое уютное место в спальне. Чем именно так уютен этот закуток, Гата не разобралась. Но перед сном представляла, как между стенами растянет бумажную гирлянду, и тогда станет чуть уютнее. Или повесит картину. Только зачем, если задерживаться в интернате Гата не собирается? Теперь на стене у изголовья была намалевана буква N, и Гата подумала, что задержаться ей просто не дадут.
— Это не я, — проговорила она, чувствуя, что пауза затягивается.
Генриетта Степановна шумно выдохнула.
— А кто? Кто еще стал бы похваляться этой гадостью?
Гата пожала плечами. Все по-прежнему старались не смотреть на нее, но кожей она чувствовала чужие взгляды. Гата ждала, что ей станет страшно. Или стыдно. Но внутри собиралась соленая туча обиды. Димитрий просил никому не рассказывать, и она молчала. Но стоило слову на букву «Н» прозвучать, как наружу тут же выплеснулось грязное и больное.
— Сотри это быстро, и в мой кабинет, — приказала Генриетта Степановна и повернулась к остальным девочкам: — Чего расселись? Живо на занятия!
Когда она вышла из комнаты, никто не пошевелился. Гата первой поднялась на ноги, сорвала с подушки наволочку, намочила ее в умывальнике, что ржавел в противоположном углу спальни, и принялась стирать меловую букву с шершавой стены. За ее спиной заскрипели кровати и раздались первые голоса. Гата не вслушивалась, она терла стену, размазывая меловые подтеки, и думала, как же это она не услышала звук, с которым мел оставлял на стене следы? Наверное, это ветер из сна оглушил ее. Наверное, стоило идти быстрее, даже если свет в кухонном окне включала и гасила чужая рука.
— Гата! — позвал ее кто-то.
Она вздрогнула и обернулась. В комнате никого не было. Только Нина с осунувшимся за ночь лицом и красными глазами.
— Это не я, — выдохнула она, пальцами вытирая слезы. — Я никому не говорила. Я сразу уснула, а потом… Потом Светка Васильева разбудила, сказала, что у средних началось… Что ненадежную вычислили. Что надо бежать смотреть, побьют ее или нет…
— Не побили, — ответила Гата, перехватывая ее мокрые от слез пальцы и сжимая их в своих, тоже мокрых — от меловой воды. — И я знаю, что это не ты.
— А кто? — шепотом спросила Нина.
За одно утро она стала словно младше Гаты. Беззащитней. Растерянней.
— Ну, кто-то. Без разницы.
Ты не боишься?
— А смысл? — Гата скривила губы. — Что мне Генка сделает? Выгонит? Так я сама отсюда хочу свалить.
Нина кивнула, высвободила пальцы, пригладила ими волосы.
— Нужно идти. Генка нас ждет.
— Обеих?
Нина снова кивнула и вышла из спальни. Голову она вжимала в плечи. Страх все-таки проснулся в Гате, только боялась она не за себя.
В кабинете Генриетты Степановны пахло компотом из сухофруктов. Гата уже бывала здесь — встречалась с Димитрием во время его визитов. Тогда кабинет казался почти безжизненным: ровные стопки папок, ажурная салфетка на журнальном столике и блестящий кубок — кажется, интернат стабильно выигрывал ежегодные соревнования, а какие именно, Гата не интересовалась. Сегодня же Генриетта Степановна не прибралась, так что бумаги лежали на столе ворохом, салфетка сползла к полу, а кубок был задвинут вглубь полки. Сама Генриетта Степановна сидела за столом, грузно опершись на локти. Перед ней рядком стояли три стула. Два свободных и один занятый. Соня Стрельцова не обернулась к вошедшим, но Гата узнала ее по широкой спине и неуставным розовым тапочкам, надетым поверх шерстяных носков. Нина молча скользнула на соседний стул. Вся она, тонкая и ключистая, рядом с Соней казалась совершенно отличным существом. И было жутко думать, что такую разность могут нести в себе два человека.
— Садись, — бросила Генриетта Степановна.
Пришлось опуститься на стул. Нина смотрела строго перед собой, Соня ковыряла заусенцы. От Генриетты Степановы расходился запах уставшего тела. Казалось, что ей отчаянно не хочется начинать воспитательную беседу. Может, в шкафчике ее ждала початая бутылочка коньяка. Или коробка конфет с ликером. Гата словно чувствовала их тонкий запах.
— Я ужасно разочарована вами, — отчеканила Генриетта Степановна. — Вами троими, да, Соня, и тобой тоже.
Соня дернулась от неожиданности, из ранки на пальце потекла кровь. Генриетта Степановна сморщилась, протянула ей салфетку и сказала уже мягче:
— Ты правильно сделала, что пришла ко мне. Недопустимое поведение других учениц следует обличать, подвергать осуждению, следить за исправлением… Но комендантский час был нарушен и тобой тоже.
Гате стало скучно. Она уперлась носком в пол и начала тихонько раскачиваться. Стул скрипнул. Генриетта Степановна осеклась.
— Я
