Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
— Все предметы сдаю на пять. — Гата чувствовала тяжелую ладонь Димитрия на своем плече, и ей хотелось отодвинуться. — А чего еще от меня нужно Генке…
— Генриетте Степановне.
— Да, что еще от меня нужно Генриетте Степановне, я не знаю.
— Она хочет, чтобы ты была подготовлена к жизни.
— Как мытье лестницы подготовит меня к жизни? Эта ваша Генриетта Степановна только и знает, что твердить про женское служение, где она это взяла только? Мне такая жизнь вообще не сдалась!..
Димитрий только качал головой, но не спорил. Переводил разговор на Попчика: тот устроился в новом доме, спал на низкой тахте Димитрия и писал на пеленку, без свободного выгула в саду совсем обленился.
— А еще, знаешь, — доверительно говорил Димитрий, понижая голос, — кажется, от нового корма у него метеоризм.
Гата смеялась, и ей становилось чуть легче. Они допивали чай с молочным шоколадом из запасов Генриетты Степановны и прощались. Димитрий коротко обнимал Гату в дверях. Она была уверена, что делал он это, чтобы прошептать ей на ухо:
— Ты же никому не говоришь про статус мамы? Правильно. Никому ни слова.
Гата никому и не говорила. Кроме Нины. Вечерами та играла на пианино в общей гостиной. Иногда даже после отбоя, хотя покидать комнаты, когда в интернате приглушали свет, запрещалось. Но Нина склонялась над клавишами и играла почти вслепую. А Гата забивалась в угол, где на полу были накиданы подушки, и слушала. В полумраке она не могла разглядеть лица Нины, только напряженные узкие плечи и забранные в пучок волосы, но мелодии, вырывающиеся из старого пианино, говорили больше, чем улыбки или слезы. Нина будто бы плакала вместе с потоком музыки, а после срывалась с места и неслась куда-то в иные земли, где не было казенных коридоров и портретов вождей на стенах. Музыка хохотала на три такта, словно Нина уже пережила их всех, и затихала на самой высокой ноте, срываясь с обрыва. А Гата вместе с ней. Когда Нина отрывалась от клавиш, то долго сидела в тишине, слушая беззвучные отголоски, которыми резонировала комната. Гата глотала слезы и всхлипывала тихонечко, чтобы Нина ее не заметила. Пока в один из вечеров не разобрала сама, как плачет Нина.
Оказалось, что банкетка у пианино достаточно длинная, чтобы уместить двоих, если эти двое прижмутся друг к другу. Оказалось, что пальцы у Нины теплые и влажные, абсолютно детские, а пахнет она ромашковой водой. И плакала она так горько, что у Гаты тут же промокло плечо, куда Нина уткнулась, стоило только присесть рядом.
— Ты красиво играешь, — проговорила Гата, не зная, что еще сказать.
Нина горько хмыкнула, выпрямилась и растерла слезы по щекам.
— Зачем будущей швее или прачке красиво играть? Бессмысленное умение, лучше бы выкройки делала.
Гата потянулась к клавишам и нажала на одну. Раздалась протяжная нота. Слишком громкая, Гата отдернула руку. Спросила:
— Генка грозится отправить тебя в прачки?
Нина закрыла крышку пианино, дернула плечом, мол, неважно. Гата представила, как наступает весна и Нина выходит из дверей интерната в серой форме работницы городской прачечной.
— Слушай, это ерунда какая-то. Ты лучшая в классе, а то и во всем интернате, — зачастила Гата и даже улыбнулась ободряюще. — Генка тобой повышает рейтинг, премию еще получит к Новому году. И на радостях такое распределение выпишет, будешь в самом центре жить…
— Лучшая в интернате ты, — тихо сказала Нина.— Я слышала, как в учительской разбирали твои вступительные тесты, там самый высокий балл.
Учеба в интернате была для Гаты настоящей мукой. Она смотрела на голые ветки липы, бьющиеся в окно класса, и представляла, что сидит на задней парте университетского лектория и ждет, когда у мамы закончится семинар. Вокруг магистранты — взрослые для Гаты, но с молодыми лицами. Мама улыбается им, но сохраняет строгость. Гата знает, что это такая игра — мама делает вид, что она очень серьезная, а магистранты держат тишину до момента, пока не прозвенит звонок. А вот после него вся напускная чинность слетает, и мама долго еще стоит у кафедры среди учеников, практически не отличимая от них.
В интернате все было иначе. Уроки проходили в мучительной и вязкой скуке. Гата терла глаза, но те все равно слипались. Учительницы бубнили материал занятий так, будто соревновались в неразборчивости речи. Гата пыталась уловить суть, но сдавалась спустя первые десять минут. Физические законы слеплялись с новейшей историей, а формулы — с правилами поведения при воздушной тревоге. Менялись кабинеты и голоса, но скука оставалась. Иногда кого-то выдергивали из-за парты и вызывали к доске. Иногда это была Гата. В классе чуть оживали, но не сильно. Гата отвечала на вопросы без усилия, внутренне потешаясь их простоте. А вступительные тесты так и вовсе показались ей задачей для пятиклашек.
— Если ты думаешь, что я тебе соперница, то забей, — сказала Гата, разобравшись наконец в причине слез. — Я могу хоть наизусть учебники зазубрить, но меня даже прачкой никуда не возьмут. Моя мама — ненадежная.
Слова сами собой сорвались с языка. То ли полутьма общей комнаты придала Гате смелости, то ли беззащитные слезы Нины. Но сказать это вышло до смешного легко. Просто факт. Просто данность. Зря Димитрий так стращал ее. Подумаешь, статус. Только сердце в груди Гаты стало биться тяжело и глухо. И поднять глаза на замершую Нину оказалось невыносимой задачей.
— Я знаю. Сразу это поняла, когда тебя привезли, — прошептала Нина и придвинулась ближе. — И никому не скажу, не бойся.
Гата чувствовала ее дыхание, ее тепло. Слышала, как скрипит банкетка под их общим весом. Но когда Нина обняла ее, Гата в первый раз за месяцы, проведенные в интернате, почувствовала, что не одна. Она вдохнула ромашковый запах Нины, а на выдохе, кажется, отпустила весь этот бесконечный ужас осени без мамы, Попчика и дома.
— Где она сейчас? — тихо спросила Нина. — Твоя мама.
— От нее пока не было писем. Но она обещала вернуться домой до конца осени. И забрать меня.
— Так ведь ноябрь уже.
— Я знаю.
Говорить об этом в темноте было проще. Будто ведешь беседу сама собой, а сон вот-вот заберет тебя, и все слова останутся по другую сторону бодрствования. Гата едва не задремала, но Нина отстранилась.
— Если твоя мама сказала, что вернется, надо ее ждать. В нее сейчас, наверное, никто не верит. А ты должна.
Гата кивнула. Нина сжала ладонями ее плечи.
— Пойдем, а то нас хватятся скоро.
Они вышли на лестницу, держась за
