Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
— А его куда?
— Разберемся, — коротко ответил Димитрий.
Тут Гата наконец поняла, что все происходит на самом деле.
— Я никуда не поеду, — сказала она. — Я останусь с тобой. Дома. И Попчик останется.
Мама пригладила растрепавшиеся волосы, сглотнула, но слов не нашла. Зато они нашлись у Димитрия, тот присел на корточки и начал говорить, уверенно и спокойно, будто бы мир Гаты не терял привычные очертания прямо на его глазах.
— Твоей маме нужно будет уехать. На месяц-два, максимум три. Произошла бюрократическая ошибка, так бывает. Теперь ее нужно исправить. Но это взрослые дела, Гата. А ты еще ребенок. Если не поедешь со мной сейчас, тебя отдадут чужим людям. И вернуться будет очень и очень сложно, понимаешь?
Гата, завороженная его уверенностью, кивнула.
— Я отвезу тебя в интернат. Там работают мои друзья. Закончишь первую четверть, а на каникулах вернешься домой. Я тебе обещаю. Но ты тоже должна пообещать. Слушаться воспитателей, доверять мне и не подводить маму. Хорошо?
Гата кивнула еще раз. Мамина ладонь, лежащая на ее плече, была ледяной и твердой, будто бы неживой. Но мама кивала вместе с Гатой и не отводила глаз от Димитрия.
— Отлично. А теперь хватит плакать. Яна, к тебе это тоже относится. У нас еще куча дел…
Они собирались молча и сосредоточенно. Свидетельство о рождении, табель за восьмой класс, справка о прививках и характеристика от школьного психолога. Гата и не знала, что все документы уже готовы.
— Откуда? — спросила она шепотом.
Мама молча кивнула на Димитрия, склонившегося над компьютером. Кажется, он стирал там личную переписку.
— Рабочую папку не трогай, — прикрикнула на него мама.
Тот дернул плечом.
— Вот ее-то и надо залить кислотой. Но как скажешь. — И достал из кармана пиджака флешку.
Попчик лежал на коврике у двери и скулил. Его подушку, миску и запас корма мама сложила в большую сумку и поставила на крыльцо.
— Я отвезу Гату и вернусь за вами, — пообещал Димитрий.
Гата в теплом костюме из флиса мялась у порога. Смотреть на маму ей было страшно.
— Оставь нас, — сказала мама ледяным голосом.
И Гата дернулась к двери, думая, что это ей нужно выйти. Но за порог шагнул Димитрий. В комнате стало тихо.
— Гата, посмотри на меня.
За один вечер мама успела осунуться и постареть. Она потянулась к Гате рукой, но не решилась прикоснуться. Осталась стоять в двух шагах.
— Ты — главное, что у меня есть. Единственное, что для меня ценно, — хрипло начала мама. — Что бы кто ни говорил тебе, какую мерзость бы ни придумали обо мне, ничему не верь. — Она закашлялась, будто подавилась, перевела дыхание. — Слушайся Димитрия, он наш друг. Он устроит тебя на лучших условиях. И проследит, чтобы никто…
— А ты? — спросила Гата, смаргивая слезы. — Где будешь ты?
Мама в один шаг оказалась рядом и прижала Гату к себе, зашептала быстро, словно боялась, что ее перебьют:
— Есть люди. Они оформят нам новые документы. И мы уедем отсюда, слышишь? Дима считает, что статус — это ошибка, что меня можно отмыть. Ерунда. Ничего не выйдет. Придется бежать. Начать заново. Пересобрать. Понимаешь меня?
Гата не понимала, но мама и не ждала ответа.
— Если я не вернусь к ноябрю. Если не подам знак. Скажи Диме, что ты согласна. Просто скажи так: я согласна. Он оформит над тобой опеку. И ты будешь в безопасности. Запомнила? В ноябре ты должна будешь перестать меня ждать. Если я не успею к ноябрю, значит, ничего не вышло. И пиши мне, моя девочка. Дима обещал, что мы не потеряем связь…
Маму трясло. Казалось, она бредит. Но Гата ловила каждое слово. Запоминала его, складывала с остальными. Новые документы. Ноябрь. Побег. Опека. Безопасность.
— Но я успею, детка, конечно, я успею. И мы сбежим.
Она оттолкнула Гату и села на пол, обхватив Попчика за шею.
— Иди.
Гата не шелохнулась.
— Иди! — крикнула мама и отвернулась.
Слезы капали прямо Попчику на макушку, и тот вздрагивал от каждой капли. Гата вышла из дома и мягко прикрыла за собой дверь. Димитрий ждал ее в машине. Когда они отъезжали от дома, мама выскочила на крыльцо, Попчик следом. Мама что-то говорила, Попчик выл. Гата беззвучно плакала, сжав горячую ладонь Димитрия пальцами. Они были как лед.
О том, что мама теперь ненадежная, рассказывать никому не стоило, да Гата и не собиралась. Но Димитрий повторял это каждый раз, когда они виделись в кабинете Генриетты Степановны, который становился кабинетом Димитрия, стоило ему совершить визит.
— Тебя не обижают? — спрашивал он, усаживаясь рядом с Гатой на диван. — Ты хорошо ешь? Кажется, похудела. Твоя мама меня за это… — И он хватал себя за горло, мол, сама понимаешь.
— Где она сейчас? — спрашивала Гата, не поддаваясь на его обаяние. — Она ответила на мое письмо?
Гата писала маме каждый вечер. Маленькие записочки с дурацкими историями про младших девочек, которых старшие учат не плакать, потому что Генка считает, что сопли — удел лентяек, про унылое картофельное поле, отделяющее Гату от мамы, и про квашеную капусту, ее можно отыскать в любом блюде местной столовой.
«…а если кажется, что капусты в меню сегодня нет, то стоит откусить постный пирожок, и она обязательно в нем найдется. Но здесь есть и красивое, мам. Нина из старшей группы по вечерам играет на пианино, получается грустно и внутри щемит, тебе бы понравилось. Во дворе кошка родила пятерых, я думала, Генка прикажет их утопить, а она собрала котят в коробку и унесла на этаж к младшей группе, говорит, так они научатся заботиться о других. Ты бы сказала, что жизнь находит себе дорогу. Я часто представляю, что бы ты сказала, если бы была здесь».
Еще Гата представляла, как мама читает ее записочки и улыбается. И немножко плачет. А потом садится за стол и пишет ответ. О своих днях, о лучах осеннего солнца, падающих на стопки книг, о креме для рук с лавандой, который мама брала с собой, куда бы ни ехала. Но записок Димитрий не привозил. Только приобнимал Гату сочувственно:
— Я передаю ей все, что ты пишешь. Но оттуда, где мама решает сейчас бумажные дела, нельзя вести переписку. Уверен, она скоро сумеет выйти на связь. Нужно лишь дождаться. — Он делал паузу, а потом продолжал уже другим голосом: — Ты слушаешься воспитательниц? Генриетта Степановна на тебя не жалуется, но и не хвалит.
