Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

— Ты чего? Глаза разъест! — Она вздохнула и закатала рукава. — Значит, так. Ты сейчас идешь умываться, а я пока домою лестницу. А потом мы пойдем пить чай. Зине из второй группы родители передали сушки. Она звала…

— Меня нет, — угрюмо ответила Гата.

— Просто пойдешь со мной. А станешь с людьми разговаривать, тебя тоже начнут звать. Все, иди.

И Гата пошла. По коридору до туалета в правом крыле, где жила первая группа — от пяти до восьми. Там было тихо, мелких вывели на прогулку. Месить грязь резиновыми сапожками, прятать лица под капюшоны желтых дождевиков. Гата тоже жила в правом крыле, только на этаж выше, в третьей группе — от двенадцати до пятнадцати. Вид из до середины замалеванного краской окна туалета был одинаковый. Клочки неба, ряд раскидистых лип, а за ним сельскохозяйственные поля, что отделяли интернат от города. Тот подмигивал по вечерам иллюминацией, но Гата старалась не смотреть: прослыть плаксой не хотелось.

Наскоро умывшись, Гата отправилась на поиски Нины, чтобы отобрать у нее швабру и закончить наряд, выданный Генриеттой Степановной. Вот только пол на лестнице и площадках уже блестел чистотой, а Нина сидела на подоконнике.

— Не топчи, дай просохнуть! — шикнула она, довольно улыбаясь.

— Как ты это?.. Тряпка же грязная была! И вода!

— Годы тренировок под зорким взглядом Геночки. Вот выпущусь, точно не пропаду. Это ж мечта, грязные полы драить, пока не сдохну…

Лицо Нины — тонкий нос, светлые глаза в пушистых ресницах, чуть сбитая рытвинкой от ветрянки левая бровь — вмиг ожесточилось. И даже прищур стал недобрым, Гата никогда еще не видела у нее такого.

— Тебя Геночка хвалит, — осторожно напомнила Гата. — Хорошее распределение дадут.

Нина дернула головой, словно отогнала от себя дурные мысли.

— Дадут, — согласилась она. — Что я, зря тут всю жизнь кукую. Разберемся, короче. — Легко соскочила с подоконника. — Пойдем сушки есть, а то сожрут все гостинцы, опять пустым чаем отужинаем…

Сушек было много — аж два пакета, так что хватило всем. Гата сидела на краешке кровати, поджав ноги. Тапочки она скинула, и те смешались с кучей других точно таких же.

«Возни будет, когда настанет время разбираться, где чьи», — подумала Гата и засунула в рот еще одну сушку.

В бок упирался локоть одной из близняшек, кажется Маши. Потому что ту, у которой родинка на правой щеке, звали Дашей. Или наоборот. Гата старалась не запоминать, словно каждая ниточка, натянутая между ней и интернатскими, привязывала ее к месту.

— Мамка говорит, что к зиме меня домой заберет. — Зина сидела на тумбочке и с гордостью оглядывала жующих девочек. — Меня ж чего забрали? Потому что пайка на брата-сестру хватало, а на меня нет. А теперь мамка две смены взяла, вон уже гостинцы таскает. Вернут меня ей. К зиме, говорит, вернут. Она ж надежная, вы не подумайте.

Ее слушали молча, загребали сушки в ладони, но в карман не совали. По негласному правилу угощаться можно было только на месте, не запасаясь впрок. Так что сидели обычно до последнего гостинца.

— Моя мама тоже обещалась забрать, — буркнула из дальнего угла Соня Стрельцова, отбросила тяжелую косу за плечо. — А потом нового хахаля нашла. И все, нету у меня больше мамки.

Зина уставилась на нее тяжелым рыбьим взглядом.

— У моей никакого хахаля нету.

— Сейчас нету, потом появится.

— Замолчи, — подала голос Нина. — Зин, а ты в голову не бери, лучше маму свою поблагодари за гостинцы. Хорошо?

Зина тяжело сглотнула, но глаза от Сони отвела. Утихший было хруст возобновился, вот только Гате есть перехотелось. Говорить о надежности не запрещалось, но обычно такое обсуждали вполголоса и только старшие. Дверь в комнату четвертой группы — воспитанницы от пятнадцати до восемнадцати — была выкрашена коричневой краской. Гата пробегала мимо нее не глядя.

— А твоя мамка чего? — вдруг спросила Зина, переведя рыбьи глаза на Гату. — Ни разу ее не видела.

Хруст снова затих. Локоть близняшки уперся в Гату еще сильнее. Та чуть отодвинулась, ответила осторожно:

— Она ко мне не ходит.

Все сочувственно завздыхали. Близняшка без родинки потянулась и погладила Гату потной пятерней. Гате казалось, что она слышит чужие мысли, знает, что все в комнате теперь будут жалеть ее и немножко радоваться, что такая беда случилась не с ними. Мало что оказалась в интернате, так еще и брошенка. Такую судьбу и врагу не пожелаешь. Теперь хоть ясно, чего новенькая ходит как собака побитая. Будешь тут побитой, когда родная мамка бросила.

— Ну чего, — прервала их копошение Нина, — расходиться будем, пока Генка нас не разогнала?

Гата смотрела, как собираются девочки: смахивают крошки, благодарят за угощение, одергивают юбки, поправляют воротнички. Сама она застыла на кровати, хотя ноги уже затекли до колючих мурашек.

— Ты возьми. — Зина нависла над Гатой, протягивая пакет с оставшимися сушками.

— Не надо, спасибо, — попыталась отвертеться Гата, но сушки сами собой оказались у нее в руках.

— Это ничего, что мамка тебя бросила. — Зина даже пыхтела от смущения. — Ты ж не на улице, ты ж с нами теперь.

Гата пробормотала в ответ что-то невразумительное, нащупала первые попавшиеся тапочки и выбежала из комнаты. Перевести дух получилось только в кабинке туалета. Щеки пылали. Гата села на холодный стульчак и долго смотрела перед собой, пальцами пересчитывая сушки в пакете. Четырнадцать штук.

Что маму признают ненадежной, стало понятно в начале лета. К ним тогда пришел Димитрий — мамин товарищ с институтских времен, принес Гате дурацкую раскраску и карандаши. Гата подарок приняла, но бровь выгнула с издевкой. Димитрий заметил, всплеснул руками и рассмеялся.

— Яна, она вылитая ты. И растет как-то подозрительно споро… А я еще думал подарить конструктор.

— С частотой визитов как у тебя, мой милый, немудрено пропустить и совершеннолетие, — отмахнулась мама, забирая из рук Гаты раскраску. — Впрочем, говорят, эти штуки знатно успокаивают нервы. Мне пригодится…

Они закрылись на кухне, оттуда потянуло сигаретным дымом, пару раз звякнули бокалы. Гата лежала на диване с книжкой, но больше прислушивалась к беседе, чем читала.

— Правильней будет уехать, — говорил Димитрий. — Здесь опасно.

— А где-то еще осталась райская земля без страха? — Мама делано рассмеялась.

Димитрий сказал что-то, Гата не расслышала, но мама тут же оборвала фальшивый смех.

— Не тебе говорить о безрассудности, — ответила она все еще веселым голосом, который Гата вечно путала со злым. — Тебя сместят, если узнают, что ты приехал сюда. Сместят и закроют.

— Я должен