Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
Не могу ответить за авторов в общем, могу за себя. Мой успех — это про читателей и их поддержку. Про людей, которые приходят ко мне на встречи в разных городах. Про комьюнити, которое возникло вокруг моих текстов.
Если бы не письмо, чем бы вы занимались?
Точно не работала бы по специальности =)
Есть ли текст, которым вы по-настоящему гордитесь, и почему?
Мне очень важны мои северные автофикшен-рассказы. В них много света и тепла. И моя бабушка там жива, и детство такое ясное и радостное, несмотря на холод и полярную ночь. Надеюсь, я еще вернусь к ним однажды. За кем из коллег по письму вы следите?
За девочками из КД, разумеется. Саша Степанова, Марина Козинаки и Женя Бережная — мои авточитаемые авторки. Да и в целом я стараюсь следить за творчеством коллег. Катя Манойло, Марина Кочан, Женя Некрасова, Уна Харт, Саша Яковлева, Дарья Бобылева, Илья Мамаев-Найзл, Саша Карин, Катя Звонцова. Кажется, могу перечислять еще долго =)
Автор скорее мертв, чем жив? Или наоборот?
Точно жив. По крайней мере, для меня личность автора очень важна в понимании его творчества.
Есть ли какая-то вещь, без которой вы не можете себя представить?
Телефон (с фотками кота в нем, разумеется), духи, увлажняющие капли для глаз.
Вам хочется, чтобы ваши книги вас пережили?
Да. Когда я думаю о том, что у меня нет детей, которые бы меня продолжили, то следующая мысль — зато есть книги.
Существует ли счастье? Если да, то что оно для вас?
Сейчас я понимаю, что счастье — это мир. И возможность не бояться. И близкие, которых можно обнять, не решая для этого кучу логистических проблем. Безопасность. Свобода. Чувство общности. Короче, банальные такие вещи. Можно их уже получить?
Существовал ли когда-то человек, на которого вы бы хотели быть похожи?
Сложный вопрос. Кажется, я не знаю никого достаточно полно, чтобы хотеть быть на него похожим. Екатерина Шульман [внесена в реестр иноагентов]? Лена Костюченко? Монеточка [внесена в реестр иноагентов]? Пусть буду я сама из свободного и радостного будущего. Наверное, я буду очень классной к моменту, когда это будущее настанет.
Можете дать вредный совет начинающему писателю?
Даже не думай учиться в школах креативного письма! Станешь банальным и предсказуемым. И тебя будет ругать Константин Мильчин.
Есть ли песня или композиция, которую вы можете слушать бесконечно?
So far — Ha Banot Nechama.
Если бы вы были конфетой «Берти Боттс» из «Гарри Поттера», то с каким вкусом?
Со вкусом подмерзшей морошки с сахаром.
Литература лучше, чем секс?
Смотря какой секс, смотря какая литература, разумеется. Лучше и то и другое. Только качественное. Запишем это в перечень необходимых условий счастья, пожалуй.
НЕНАДЕЖНАЯ ГАТА
Гата бежит по полю, свет прожекторов гонится за ней. Она перепрыгивает через тракторную колею, нога скользит по грязи, и Гата падает в эту грязь ничком, потому что руки помнят двойной узел Генриетты Степановны и слушаются плохо. Гата стискивает зубы, чтобы не нахлебаться грязной воды, — весь день вчера шел дождь, всю ночь сегодня шел дождь. Считает до трех и подтягивает ноги под себя, встает, отряхивается по-собачьи. Прожекторы очерчивают круг и отстают, их не направляют вглубь поля — берегут электричество, так что дальше Гату ждет только влажная темнота и четыре километра ровных картофельных грядок. Гата делает глубокий вдох и срывается с места.
***
Дождливые дни в интернате всегда означали только одно — двойной наряд на первом этаже и лестницах. Мыть полы Гата ненавидела. От холодной воды с хлоркой чесалась кожа, между пальцами вскакивали мерзкие волдыри, которые ни в коем случае нельзя было лопать, но Гата тут же прокусывала их надутые стенки, в рот попадала сукровица, и она сплевывала ее прямо в ведро.
— Только грязь разносишь, — ругалась на нее Генриетта Степановна, топая по мокрому еще полу пудовыми своими ножищами. — Никчемная совсем, оторви да выбрось.
Никчемной себя Гата не считала, а измученных хлоркой рук было жалко до слез. Она бы швырнула грязную тряпку прямо в лицо воспитательницы, но перехватила встревоженный взгляд Нины, что пряталась за дверным косяком, и сдержалась.
— Я перемою, — пообещала Гата, уставившись в пол.
Генриетта Степановна всхрапнула от негодования.
— А куда ты денешься? Перемоешь! И здесь, и в коридоре! И столовую всю выдраишь, поняла меня? А то гляди-ка, одолжение она мне делает!..
Гата сжала кулаки, чтобы ногти впились в мягкое и боль отвлекла от ярости, что заклокотала внутри, но ногти было велено срезать под самое мясо, возможно как раз для таких случаев.
— Ну и чего стоишь? Мой давай, вернусь и проверю. — Генриетта Степановна поддела ножищей ведро и утопала в учительскую, оттуда призывно попахивало коньяком с кофе.
Гата проводила ее взглядом до самой двери и только потом вытянула правую руку, демонстрируя средний палец. Нина хмыкнула и вышла из укрытия.
— Ох, нарываешься ты, — заметила она. — А получим все и сразу.
Гата вытащила из ведра размокшую тряпку и бросила ее на пол. Брызги полетели во все стороны. Нина ойкнула, поднялась на пару ступеней и свесилась с перил.
— В столовой близняшки прибрались, не парься. А вот лестницу перемой. Если уж Геночка завелась, с живой не слезет.
Гата подняла тряпку и принялась неловко ее отжимать. Грубая ткань не слушалась, вода стекала по рукам, намочив и рукава форменной рубашки, и подол шерстяной юбки.
И правда не умеешь, — удивленно проговорила Нина, спустилась, отобрала тряпку и ловко выкрутила ее, потом расправила и приладила к швабре. — Тебя дома совсем не учили?
Гата не ответила, забрала из рук удивленной Нины швабру и пошла елозить ею по площадке между этажами. Мама учила Гату читать стихи вслух так, чтобы казалось, будто это она сама их про себя написала. Мама учила Гату печь яблочные пироги на песочном тесте. Мама учила Гату гадать на снежинках и толстых словарях, говорить с уличными кошками на их языке, танцевать перед сном в длинной ночной рубашке и ничего не бояться. А когда приходило время уборки, они вместе выметали из комнат крошки и шерсть Попчика, а потом протирали от пыли книжные полки и плинтусы, распахивали окна и сидели в прозрачной чистоте. Мама не учила Гату отмывать старыми тряпками казенный пол интерната. Им и в голову не могло прийти, что однажды это умение окажется важнее, чем танцы, гадания и пироги. И где теперь все их толстые словари? Где ночные рубашки в желтых цветах
