Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

Элеонора не одобрила такой подход:

— Во-первых, опасно, во-вторых, вторично, в-третьих, не имеет смысла, потому что ОНА не чувствует боль как таковую.

Когда Элеонора имеет в виду меня, я прям чувствую, что она хочет назвать меня уродкой. Я злюсь и прикусываю язык до крови. Как всегда. Мне хочется придумать что-то эдакое. Поэтому в курилке мы с Игнатом спорим. Он говорит:

— Нет, безопасные перформансы зрителю неинтересны. И вообще надо уходить в Сеть, мы будем творить цифровое искусство. А еще денег заработаем.

Я спрашиваю:

— А на те туфли хватит?

Игнат нехотя отвечает:

— Может, и хватит. Конечно, все накладные лягут на меня, у тебя даже смартфона нет.

И он излагает идею. По тому, как складно он ее преподносит, я делаю вывод, что он давно все спланировал. После школы мы сверстали презентацию «Ритм 2.0» в поверпойнте, как учила Элеонора, мол, какие у нас цели и задачи, сочинили манифест и приготовились документировать мой акт акционизма. Место действия — комната Игната. Техническую сторону он тоже взял на себя. Мне сказал:

— Смотри в камеру и слушайся меня!

Разложил на столе реквизит: линейка, томик Достоевского, киянка, цепь от велосипеда, ветка, мухобойка, гвоздь, провод от зарядника.

Я представляла себя Мариной Абрамович только в первые пятнадцать минут, когда все шло по лайту. Потом сосредоточилась на мелькающих буквах в правой части экрана. Когда я послушно делала все, о чем просили в чате и что требовал Игнат, буквы становились большими и кричали восклицательными знаками, типа «ОФИГЕТЬ!!!»

Я отлупила себя мухобойкой по щекам за десять тысяч рублей, отхлестала цепью спину за восемьдесят, вбила гвоздь в ладонь за пятьдесят и за пятьдесят его вытащила. Потом помехи какие-то в голове, и собственное изображение лохматое в кровоподтеках напомнило мне Вишенку. И я покатилась со смеху. Игнат просил заткнуться, мол, мой хохот и эти зубы сколотые пугают людей и сбивают ставки, но я не могла остановиться. Вишенка — это бомж, ветеран уже никто не помнит, каких именно боевых действий, домой вернулся без ног, а как будто и без головы. Часто сидит перед проходной завода без протезов, с кровоточащими культями, и смотрит в никуда. Надо будет рассказать про него Элеоноре — считай, наш местный акционист. Благодаря нашему кружку я легко могу представить Вишенку в каком-нибудь Берлинском музее современного искусства. И вот я смотрела на себя, а видела его. Чесала глаза, но наваждение не исчезало.

Когда все закончилось, Игнат обработал мои порезы и синяки, и попросил остаться. Он вытащил из-под кровати коробку и вручил мне, несмотря на то, что «я все испортила». Внутри лежали две гладкие карамельные лодочки. Я поставила их на пол и равнодушно стала пихать свой тридцать седьмой размер в купленный тридцать шестой.

— Извини, последнюю пару забрал. Не одной тебе эта модель понравилась.

Я впервые ночевала не дома. Бабушка, наверное, и не заметила. Папина мама как будто ожила вместе с заводом, куда она устроилась кладовщицей, и проживала теперь новую жизнь, в которой не было места внучке-уродке.

Мы лежим на разложенном диване и смотрим в потолок, Игнат выдает:

— Ты же знаешь, когда мужчина покупает туфли своей женщине, он рассчитывает на что-то взамен…

А потом Игнат поворачивается на бок ко мне лицом. Смотрит в глаза и говорит, что я красавица. А сам он в мертвом свете, исходящем от включенного монитора, похож на своего отца. Сейчас ему можно дать и тридцать, и сорок. Игнат целует меня в губы и шею. Трогает подмышки, гладит мой живот. Я ничего не чувствую, будто на мне бронежилет, сшитый дядей Валерой. Игнат запускает руку мне за спину, ощупывает копчик и стягивает трусы. Потом укладывается сверху, как крышка гроба, мне некуда деться и становится тошно. Я брыкаюсь, а он мокро дышит в ухо:

— Потише, а то отец услышит…

Больше я не издаю ни звука. Игнат возится у меня между ног, и мне кажется, что он протыкает меня локтем. Неожиданно для себя я ойкаю, тело вдруг испускает страшный красный крик, ладонь, пробитая гвоздем, воет как сирена, стонет спина. Тихонько скулят старые шрамы. Тело будто проснулось и пытается докричаться до мозга. Впервые в жизни у меня срабатывает инстинкт самосохранения, и я вырываюсь из-под Игната. Он спрашивает:

— Ты чего?

Тело кричит, и я кричу вместе с ним:

— Ты что со мной сделал?

Полчаса не могу успокоиться, меня колотит, я рыдаю, смазывая сопли на подушку. Игнат встает, наливает воды в стакан и выплескивает мне в лицо. От этого почему-то становится немного легче. Игнат обтирает себя и меня влажными салфетками, больше не разговариваем. Когда он засыпает, я кое-как встаю и, держа пробитую ладонь отдельно, будто фонарь, ковыляю к компьютеру, просматриваю запись стрима. Вместо Вишенки я теперь четко вижу себя, и мне не до смеха. Вот, значит, какая она — боль. Интересно, нормальные люди чувствуют это красное жжение так же сильно, как я? Или, может быть, у них ощущения боли гораздо сильнее, а я по-прежнему полупригасшая, а вдруг наоборот? И я понимаю, что мы, может, и не сдали экзамен Элеоноре, но точно хорошо заработали.

Утром я смотрюсь в зеркало и решаю, что в школу мне нельзя. Спрашиваю Игната насчет моей доли заработанного. Игнат отвечает с кривой усмешкой:

— Пусть пока у меня все побудет. У тебя ведь ни виртуального кошелька, ни карточки. Куда я тебе переведу?

Я пожимаю плечами и говорю, что пойду к бабке, и сначала действительно направляюсь туда. Все время чувствую ЭТО, будто раньше я была цельной и здоровой, а теперь рассыпаюсь, расхожусь по швам. И это все Игнат — расколдовал мое тело, научил его выть, стонать и плакать. Я тоже хочу поставить над ним эксперимент.

Во дворе школы стоит танк. Ненастоящий, конечно. Я обхожу его, будто выбираюсь из засады, не хочу, чтобы кто-то крикнул: «Эй, уродка! Что на этот раз с тобой случилось? Целовалась с питбулем? Не догадалась подставить руки, когда падала?» Забегаю за угол, все спокойно, идут уроки.

Там, где Игнат обычно раскуривает свои данхиллы, я вижу пожарную лестницу и забираюсь на крышу старого корпуса, каждая железная перекладина дается тяжело и взрывается острыми углами боли. Ложусь на спину. Какое-то время кажется, что я снова ничего не чувствую. Небо голубое, но с облачными прожилками цвета моих новых туфель. Будь