Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

Как вы могли догадаться, мои уродства приобретенные. В травмпункте меня все знают и всегда встречают с интересом, особенно когда уродство не сразу бросается в глаза, мол, что на этот раз. Вот однажды меня привезли с ожогами на заднем месте. Я тогда с бабушкой часто оставалась, пили чай с ней на кухне, и она полезла за вареньем в кладовку, а я смотрю, стульчик маленький на полу светится красной спиралькой. Уселась. Раздавила змейку. Бабушка прибежала и такая: чем это пахнет? И как завизжит!

Практикантка в процедурном в обморок упала, когда меня в обгорелых штанах увидела. Неприятно, конечно, было, и даже унизительно. Но это хотя бы не на видном месте! Никто никого не зовет уродкой из-за шрамов на жопе.

А вот другой случай был. У нас в городке есть общежитие, и там тяжеленная дверь на тугой-тугой пружине. Был дождь, я заскочила, чтобы не на улице торчать. От нечего делать доставала вахтершу тетю Валю. Фиалки ей из баночки залила всклень, клеточки в сканворде закрасила, коробочку с соком со стола схватила, стиснула, красивые кляксы у нее на рубашке получились, но она побежала застирывать. И пока ее не было, я на телефонный звонок ответила. Вместо «Алло, общежитие» сказала: «Общага на крови слушает». Книжка такая стоит у нас в библиотеке дома культуры, я запомнила обложку. Когда тетя Валя меня погнала, я сделала вид, что ухожу, шмыгнула за дверь, сразу развернулась, но забыла про эту пружинищу, и БАМ!

Крови было много, я тогда впервые своротила нос и сломала два передних зуба. Ладно, Сидорова, извини, лучше зубы как у тебя, чем мои осколки. Так вот, тетя Валя в ужасе, общежицкие в ужасе, а я смеюсь, не могу успокоиться, ну точно же общага на крови.

Вы уже поняли, что я не совсем обычный подросток. Забавно, в детстве я думала наоборот, что все люди — нездоровы, все они что-то там ойкают, плачут, жалуются, а я одна такая, каким и должен быть человек. У меня редкое заболевание: я совсем-совсем не чувствую боли, ни капельки. Как не чувствовала и моя бедная мама, которая из-за мутации какого-то там гена в сорок выглядела семидесятилетней старушкой. Такой же ген и у меня. И я, выходит, недолго пробуду молодой. Ни янг, ни бьютифул. Ничего ты не знаешь, Лана Дель Рей.

Но вообще, если не смотреть на уродства, у меня есть кое-что по-настоящему красивое. Глаза, например, когда я их не расчесываю до язв. Про такие говорят: на пол-лица. И цвет такой серый. Как пыль, прибитая первыми каплями дождя. И волосы густющие, только мыть их надо и расчесывать, но мне всегда лениво. Колтуны не распутываю, вырываю с корнями, а волос меньше не становится. Я их мокрыми ладонями приглаживаю и заколками уминаю, чтобы не хватал кто ни попадя. Потому что мне часто кричат:

— Эй, уродка, отдай свои волосы!

Красота не спасает мир. Из-за красоты мама и умерла. Польстилась на лаковые туфельки. Они натирали ей и пятки, и пальцы, но она же ничего не чувствовала, и дело дошло до заражения крови. Мама моя была старенькая принцесса, а в гробу будто даже помолодела. И лицо ее было белое-белое, будто фарфоровое.

Туфли эти цвета компотной вишни, на фигурном каблучке, я храню у себя под кроватью, стираю пыль, рассматриваю и трогаю темные пятнышки на кожаных задниках. Бабушка хотела их выбросить, приговаривала, что мать сносила семь железных сапог, а эти туфли ее в могилу загнали. Но я отстояла наследство. Подрасту до тридцать восьмого размера ноги и наконец смогу их надевать. Если, конечно, доживу, как говорит Игнат.

Мы с Игнатом ходим в одну школу. Только я учусь в шестом, а он в десятом классе. Из-за этого классового неравенства мы пересекаемся только на большой перемене в его персональной курилке. Он всегда забивается в щель между старым корпусом и недостроенным бассейном.

Я спрашиваю:

— Почему ты куришь здесь один?

Игнат отвечает:

— Потому что у меня «Данхилл», вытащишь пачку в компании — сразу половины нет.

Я не выношу табачного дыма и плююсь, когда Игнат курит. Может, поэтому он со мной и дружит. Я-то точно не буду стрелять дорогие сигареты. Еще нам всегда есть о чем поговорить. Например, о кружке современного искусства…

Тут надо пояснить, как в нашем Мухосранске появился этот кружок. Короче, город загибался, единственное развлекательное место — торговый центр — стоял пыльный тусклый полупустой. Открывались там на короткое время магазины, потом вывески «открыто» сменялись на «аренда», а потом рольставни опускались, пряча пустоту. Но вдруг в мире что-то поменялось, и у наших заводов началась вторая жизнь. Вот родители Сидоровой делают гильзы, отец Игната, дядя Валера, шьет бронежилеты. Он, кстати, мной восхищается, говорит, что, будь у всех моя особенность, получилась бы идеальная армия.

Теперь в город зачастили всякие шишки, золотые мозги нашей оборонки, а с ними их жены: городские фифы, сначала высушенные, а потом раскрашенные. И вот они то киноклуб организуют — я благодаря им кучу фильмов посмотрела, то курсы креативного письма — наш местный поэт, что в городской газете печатается, весь исплевался. А еще штаб самовыражения для юных художников — мы с Игнатом первые записались.

Кружок ведет Элеонора. Из необычного о ней: всегда носит с собой сменку. Думаю, это потому, что ей стремно в своих красивых туфельках цокать по нашим стремным асфальтам. Особенно мне нравятся одни, цвета топленого молока, с квадратными носами, клянусь, они выглядят как пирожные, и хочется их лизнуть. Элеонора всегда сбрасывает туфли под столом, а я, делая вид, будто уронила карандаш или еще что, с минуту ими любуюсь. Я видела похожие на втором этаже ТЦ в дорогущем обувном, аж пятнадцать тысяч за пару. И, конечно, они не такие шикарные, и нет на них аккуратной пряжечки в тон, но цвет тот самый.

Я про них Игнату все уши прожужжала.

Элеонора коллекционерка, собирает работы молодых да неизвестных. Я так понимаю, план дождаться, когда они прославятся, и разбогатеть. Она говорит:

— Если вы считаете себя художниками, значит, вы и есть художники.

Элеонора придумала нам занятие: объединиться в пары и защитить свой проект. Игнат предложил устроить перформанс в стиле Марины Абрамович «Ритм ноль», это где художница выложила на стол семьдесят два предмета, и каждый мог использовать любую вещь, чтобы сделать ей больно или приятно. Ну, в моем случае, конечно, Игнат предложил сосредоточиться на