Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
Все это осложнялось пониманием своего положения на границах двух культур, неприкаянностью и давлением семьи. Вот как Екатерина вспоминает об этом в интервью Евгении Власенко для Ridero:
У меня мама русская, отец казах, и сколько я себя помню, в семье всегда было двоебожие. Приходили родственники-казахи на Пасху, ели яйца, а потом отводили в сторонку и говорили: «Ну ты же понимаешь, что Бог один? Ты посмотри на себя, ты не русская». И я действительно не чувствовала себя русской, особенно когда приезжала к бабушке по материнской линии и очень отличалась от других детей, не вписывалась в дворовые игры. Для бабушки по отцу я была слишком эмансипированной: много себе позволяла, громко разговаривала.
У них дома на стене висел кнут, и мой дед часто говорил: вот выйдешь замуж, я твоему мужу подарю этот кнут, и он тебя будет бить. А я отвечала, что не выйду замуж и что еще неизвестно, кто кого будет бить. Так что для них я тоже была не совсем своей. И в целом постоянно ощущала себя ни там ни тут.
Но повторяющийся мотив во всех интервью Екатерины Манойло — атмосфера насилия и агрессии. Вот как она описывает это в интервью Евгении Власенко для Ridero:
Домашнее насилие считается нормой — вот в чем настоящая проблема. Когда я росла, то женщины в поселке регулярно ходили с фингалами, и это не воспринималось как что-то ненормальное. Еще в моем детстве часто рассказывали истории, что вот ходила девочка в короткой юбке и ее убили. В 90-е действительно было много криминала, в Орске была очень высокая преступность, но эти истории с убитыми женщинами всегда подавались в назидание с акцентом на юбку, формируя искаженную причинно-следственную связь. Плюс в моем случае накладывается еще и национальный фактор — в семье практиковалось некоторое восточное служение мужчине.
Эти «практики» проявлялись в самых разных обстоятельствах. Например, в том, что ее чуть было не выдали замуж насильно, когда она была совсем девочкой:
Однажды, когда мне было 12 или 13 лет, я подслушала, как мой отец разговаривает с мужчиной, у которого был племянник, и они договариваются, что хорошо бы нас поженить. Сейчас, когда я мама трех дочерей, я понимаю, что лягу костьми, чтобы о них никогда даже думать так не могли. А тогда мне было весело, любопытно даже. Я рассказала маме. И стала потом свидетелем драки и отстаивания моих прав. На этом история закончилась.
(Из интервью Наталье Ломыкиной для Forbes.)
Или в наказаниях:
Долгое время бытовое насилие лично для меня было нормой. Когда в Москве рассказывала подругам, что в детстве меня били ремнем, то была потрясена их реакцией. Они считали это ужасным, в то время как я не видела ничего особенного: меня же кормят, одевают, подумаешь, бьют иногда. Казалось, что это заслуженное наказание за провинность. Хотя сейчас понимаю, что она точно не стоила того, чтобы бить. Били потому, что нельзя было не бить. Такая была логика.
(Из интервью Кате Петровой для «Реального времени».)
Более того, писательница открыто говорит, что ей пришлось столкнуться с сексуализированным насилием.
Об этом она рассказала Наталье Ломыкиной в интервью Forbes:
Я очень долго не могла говорить «нет» вообще. У меня в глубоком детстве были странные отношения с двоюродными братьями. Я об этом еще никому не рассказывала.
Это были сексуальные домогательства от моих братьев в дошкольном возрасте. Это были трогания и поцелуи. Мой двоюродный брат целовал меня и говорил мне открыть рот, а я стискивала зубы, потому что было неприятно. Он сказал, чтобы я об этом никому не говорила. И я не говорила. Он был взрослый, после армии, а мне шесть лет. Слава богу, он отстал, когда украл себе невесту. Только тогда я выдохнула.
Мне кажется, все это губительно. Ты сначала позволяешь какие-то вещи делать с собой, а потом думаешь: ну, наверное, он старше, он мужчина, он лучше знает, он сильнее… Начинаешь думать: ну если ему так нужно, я помогу ему «разгрузиться после рабочего дня», «удовлетворить потребность». Как-то так себе это объясняешь, хотя в детстве, разумеется, такими словами не мыслишь и, к счастью, в шесть лет ты не очень много потребностей можешь удовлетворить.
<…>
Детям не верят, к ним не присматриваются, не прислушиваются, их мнения как будто не существует, особенно мнения девочек. Хотя я не знаю, как бы действовали взрослые, если бы что-то подобное рассказал сын.
После такого одновременно удивительно и неудивительно, как писательница решилась попробовать сбежать в Москву в 17 лет, официально отпросившись к тете, а на самом деле уехав подавать документы в Издательско-полиграфический колледж. Она его действительно окончит, но позже. Главное стремление, которое в ней было, — порвать со средой, вырваться из круга насилия. Недаром, когда ее спросили в интервью, как отреагировали на ее роман прототипы отрицательных персонажей, тетки и ее сына, она сказала:
Некоторые родственники, разумеется, ознакомились с романом и, вероятно, передали им. Впрочем, когда кто-то попытался меня попрекнуть этим, я сказала так: если еще услышу недовольство, напишу всю правду, как было. На самом деле книжные версии отдельных персонажей лучше своих прототипов. У меня не было цели написать чернуху, а если бы я писала так, как это было на самом деле, вышла бы сплошная «балабановщина».
(Из интервью Любови Соколовской для «Амурской правды».)
Екатерине Манойло было семнадцать в 2005 году.
И уже тогда она знала, что хочет писать. Начав в шесть лет с того, что переписывала концовки историй в «Мурзилке» и «Веселых историях», она чуть позже замахнулась на сиквел к «Интервью с вампиром» Энн Райс:
Когда я научилась писать — это было второе крутое занятие в мире. Книги, которыми я оставалась недовольна, вдохновляли меня переписывать или дописывать истории, как случилось с романом «Интервью с вампиром» Энн Райс. Я сначала посмотрела фильм, потом прочитала книгу и сразу же села писать продолжение, потому что не была готова расстаться с Луи. О существовании «Вампирских хроник» я, к счастью, тогда не знала.
(Из интервью Татьяне Соловьевой для «Прочтения».)
Но путь к обретению собственного голоса занял еще семнадцать лет.
Мы знаем
