Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
В этом плане, интересна сама героиня — наблюдательная и реактивная. Она едет в эту поездку с отцом — но ждет ли она чего-то от него? Кажется, нет. Хочет ли она от него запоздалого проявления отцовской любви, компенсации за годы, когда его не было рядом? Тоже нет. Может быть, она хочет предъявить ему претензии за все то, что он сделал и чего не сделал? Нет.
Душным летом 2010-го, когда Москва задыхалась от торфяных пожаров, она едет с ним на огромной машине, чтобы побыть с ним, понаблюдать за ним, может быть, увидеть себя в нем или его в себе, она ждет от себя — не от него — что она что-то почувствует, или не почувствует ничего, она ждет от себя реакции на то, кто же он.
Именно это становится ее инструментом деконструкции — постоянный анализ своих реакций внутри среды с конкретным человеком. Вот это, что я вижу в нем, — оно про меня или нет? То, каким я помню его и какой он сейчас — как это влияет на меня? Каким это делает меня человеком? На самом деле это книга в том числе про череду выборов, которые героиня множество раз делает на этих страницах, в том числе и выбора, как ей относиться к отцу, какое наследство от него принять, а какое решительно отторгнуть. Это антитрадиционалистский подход — она не готова ничего взять без рефлексии.
И вот как раз любовь к этой бескрайней земле, которая здесь описана, безусловно, как женская фигура, которая иногда страдает от человека так же, как женщина от насильника, героиня безусловно принимает — после соответствующей рефлексии. После нее героиня ощущает с ней родство, как будто чувствует неоспоримую связь, и это помогает ей принять отца так же, как он помог ей принять землю, принять его так же, как земля примет его — и она больше не будет его бояться.
В своей рецензии для Горького о «Степи» Эдуард Лукоянов сказал очень точно:
Как видно по «Степи», подобная стратегия, кажущаяся крайне индивидуалистической, неожиданно оказывается плодотворной для описания всего многомиллионного коллектива, составляющего российское общество, в котором армейские и воровские порядки перепрыгнули через колючую проволоку колоний и воинских частей, чтобы разбрестись по всему необъятному отечеству.
Кто-то скажет, что новый роман Оксаны Васякиной — книга о тотальной безнадеге (так уже говорят). Ничего подобного. Новый роман Оксаны Васякиной — это книга о том, что мир ужасен, беспощаден и непроходимо глуп. Но другого мира нет, и, чтобы его изменить, сперва нужно его понять и принять таким, какой он есть в данный момент.
Что следует за этим принятием?
После пронзительной «Раны» и брутальной «Степи» следует лиричная, возможно, самая лиричная книга Васякиной «Роза», очевидная героиня которой — тетя, умершая от туберкулеза.
Начитанный читатель может предположить, что Васякина будто следует Сьюзен Зонтаг, которую она упоминает в своих текстах. Как в «Болезни как метафоре» — рак, ВИЧ, а теперь туберкулез. Однако нельзя определить эту трилогию как комментарий к одному эссе — и именно в «Розе» это особенно видно. Зонтаг полагает, что отношение к туберкулезу, когда он был побежден, расщепилось — все ужасное легло на рак, а околоромантическое — на ментальные особенности. Но о раке уже было написано, когда речь шла о матери.
Здесь же речь идет о тете, которая умерла от непобежденного до конца туберкулеза, и о самой писательнице — так прямо, как не шла прежде, как это ни удивительно звучит, — которой поставили диагноз ПРЛ, пограничное расстройство личности.
Если анархисты сопротивляются государственному управлению как совокупности практик насилия над личностью, то Светлана, тетя рассказчицы «Розы», будто бы сопротивлялась самой реальности. Она в нее не помещалась, законы этого мира для нее были слишком жестоки.
В этом была особая красота, что-то неземное — поэтому в этой книге так много описаний ее повседневности, жестов, поз, того, как она накладывала тени на веки или использовала тушь, как она стояла, лежала, что носила, как пахла. Именно поэтому в книге так много описаний живописи — как будто только через описание картин можно выразить то, какой она была. Несмотря на авторское пояснение к названию, нетрудно сказать, что она действительно была похожа на цветок и ее медленное, долгое умирание — тоже форма отношения к холоду этого мира: закономерное медленное увядание.
Героиня Васякиной в «Ране» увидела в себе мать, в «Степи» разглядела в себе отца. Но для того, чтобы героине увидеть в себе Светлану, ей не нужны были дополнительные усилия — она поначалу кажется радикально другой, но с каждой страницей отмечаешь: нет, загвоздка и драма книги именно в этом ощущении печального родства душ, которое рассказчице непросто признать. Если авторские уязвимости в «Ране» и «Степи» представлены «проработанными», побежденными, то в «Розе» речь идет о той уязвимости, которую, быть может, и не удастся такой сделать, об уязвимости как о неотъемлемом свойстве личности.
Нежность писательницы к Светлане — это нежность к себе. Это ощущение собственной хрупкости — некомфортное, угловатое, печальное. Печаль по собственной хрупкости.
Постепенно, выстраивая ее образ и фиксируя свои воспоминания, я понимаю, что больше всего похожа именно на Светлану. Рядом с ней я чувствовала тотальное узнавание и глубинный страх пустоты, которая объединяла нас. Наверное, поэтому временами я испытывала к ней ненависть, смешанную с завистью. Мне казалось, что она намного свободнее обращается со своей темнотой и позволяет ей завладеть собой.
Фактически Васякина заканчивает трилогию тем, что рассказчица снимает доспехи и предъявляет миру кощееву иглу или, говоря иначе, предстает для нее кем-то вроде святого Себастьяна на живописных полотнах — вот они, мои раны, я ранена, я перед вами.
Она не дает никаких советов, не делает никаких выводов, только лишь говорит о том, что ее держит письмо — оно помогает ей чувствовать себя живой и не отдаться всепоглощающей тьме, которая никуда не уходит с наступлением света. Так Васякина смогла не романтизировать и тетин туберкулез (он все-таки обозначен опасной болезнью, деформирующей тело),
