Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
В ближайшем же «Буквоеде» оказалось четыре книги издательства N. Три из них были напечатаны в типографии в Твери, а одна — в Петербурге, на Васильевском острове, в типографии Общества слепых. Эта книжка вышла позднее других, совсем недавно и самым маленьким тиражом. Моя книжка тоже должна была выйти маленьким тиражом: такова судьба книг по-настоящему значимых. Словом, вероятность того, что мою книгу напечатают там же, была достаточно велика.
***
Куда быстрее было б добраться до типографии на метро, но даже в экстремальной ситуации я сделал выбор в пользу искусства. Сел на автобус, который идет через набережные: живописный, экскурсионный маршрут! Петропавловская крепость, Эрмитаж, стрелка Васильевского острова. Я занял место возле окна и мгновенно уснул, и проспал всю поездку, и еще долго не просыпался, пока контролер, перебрав все мягкие средства, не стукнул меня кулаком в плечо.
«На весь автобус храпел», — сказал контролер вполне добродушно. Вообще, это был приятного вида мужчина, из того редкого типа незнакомцев, с которыми сразу же, без всяких прелюдий, хочется направиться в рюмочную. На подбородке у него торчала родинка, маленькая, но неприятная, напоминавшая зуб. Такую бы удалить: из эстетических соображений.
Я вышел у рынка на Большом проспекте и отправился через Васильевский остров насквозь. Пока у меня не было четкого плана действия. Признаюсь, я очень боялся слепых, мне с детства казалось, что они обладают экстрасенсорными способностями, но сейчас я старался не думать об этом. Я надеялся на свое обаяние. Говорят, у меня очень приятный тембр голоса. Я начну им что-то рассказывать, так, что слепые заслушаются, и тогда уж постараюсь их убедить остановить печатание. Мне всего-то нужно добавить одно предложение. Я уже все продумал: самая последняя строчка, которая бы однозначно свидетельствовала — наш герой жив и здоров. Он ни в коем случае ничем не болеет, и уж тем более самой стремительно прогрессирующей формой рака. Его ждет долгая счастливая жизнь.
По моим расчетам, я должен был дойти до цели за 15 минут, но в итоге на это ушло все 40. Я весь вспотел и еле дышал: полнейший упадок сил. Похоже, болезнь прогрессировала. Постаравшись взять себя в руки, я обдумывал план действий. Что я скажу слепым? Может, умнее было бы кем-нибудь притвориться? Роспотребнадзор? Налоговая? Проверка счетчиков? Наверняка слепым не привыкать к появлению в дверях полусумасшедших литераторов, которые под разным предлогом хотят остановить печатание книги либо, напротив, пропихнуть свой труд без очереди. Я вдруг представил, что прямо сейчас слепые в своей типографии запихивают рулон бумаги в офсетную машину. Или подходят к огромному принтеру, похожему на зиккурат. И один из слепых тянется пальцем к зеленой кнопке с надписью Print, и сейчас я, как это бывает в супергеройском кино, залечу в падении, с криком: «No-o-o-o!»
Вдруг я услышал голос мужчины в костюме из плюша. Он говорил по мобильному, но при этом смотрел на меня.
— Заканчивай гнать, — сказал он с усмешкой. — Просто жизнь так устроена. Если попал — то попал, это стоически принимать надо. Значит, такая судьба.
«Стоически! Принимай стоически!» — повторял парень в костюме из плюша у меня в голове, пока я с трудом открывал тяжелую дверь типографии. Типография очень напоминала тюрьму: что внешне, что изнутри. Повсюду были решетки. Из овального окошка в будке охраны выглядывал человек. Он не был слепым. Не знаю сам почему, но меня это прямо сразило. Грузный мужчина с красным квадратным лицом, но взгляд был сентиментальным и даже по-детски доверчивым. Было ясно: слепи я любую ложь, он поверит и пустит внутрь. Но, как назло, ничего не лепилось. Я стоял и молчал.
Это молчание мужчине не нравилось. Было видно, как с каждой секундой его лицо становится все более строгим и подозрительным. Нужно было срочно что-то сказать. И я сказал правду. Не получалось соврать человеку с глазами ребенка в песочнице.
Конечно, не полную правду: о метафизическом аспекте ситуации я умолчал. А без метафизики ситуация выходила совсем идиотская. Писатель пришел в типографию, чтобы остановить печать своей книги и поменять в ней концовку. Ситуация одновременно банальная и в то же время совсем дикая. Каждому литератору приходят в голову подобные идеи, но вряд ли кто-то решается их претворить в жизнь. Писатель вообще редко на что-то решается, когда дело касается реальной жизни. Но вот он я, писатель, стою, полный решимости остановить процесс. Я готов буквально на все! Или лучше уйти домой, пока не поздно?
Вахтер какое-то время молчал: в такие моменты легко ощутить, какую грозную силу в себе таит молчание — с каждой секундой глупость моего положения и неуместность моего пребывания тут становились все очевиднее. Наконец он, прочистив горло, велел мне покинуть здание. В противном случае… И тут он стал почти угрожать. Удивительная метаморфоза. Его лицо из приветливого и доверчивого стало прямо-таки свирепым. Но что я такого сделал? Вел себя тихо, говорил интеллигентно, а вид у вахтера стал такой, как будто вот-вот в шею вцепится.
Конечно, следовало уйти, но я чувствовал: нужно потянуть время, продержаться чуть-чуть у проходной, и тогда ситуация как-нибудь разрешится. Так и случилось. Прошло две-три минуты неловкого перетаптывания и покашливания под пыхтение и ворчливые замечания вахтера, и из глубин типографии вышел мужчина в сером костюме. Он был совершенно седой и бледный — сплошная серая глыба. Мужчина поглядел на меня пристально, пытаясь вспомнить, где меня видел, и как будто даже узнал, одарив бесстрастной улыбкой. Этот мужчина тоже не был слепым. Возникал вопрос, были ли тут вообще слепые.
Серый мужчина попросил вахтера не нервничать: «Николай Николаевич, это ко мне. Прошу вас», — он протянул мне руку. Вахтер тяжело уселся на место, и можно было увидеть, как на его лице смешиваются гнев и кротость, подозрительность и доверчивость. Ни один художник не справился бы с этим кирпичным лицом, полным нюансов.
Серый мужчина провел меня по хорошо освещенному просторному коридору на третий этаж. В свой кабинет — не очень большой, но вполне уютный, с видом на набережную — не самый живописный ее кусок, но все же вода есть вода. Серый мужчина представился Николаем и предложил сесть. Почти весь его кабинет занимал дубовый стол с зеленым сукном. Чтобы протиснуться и занять стул, пришлось изловчиться. Николай предложил чай или кофе, я выбрал черный чай, после чего
