Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
Магия, текст и сила
Ученые проследили раввинские представления о палестинских святых (в понимании Брауна), выявив, как их образ менялся с течением времени в сторону все большей раввинизации, предполагавшей знание и изучение Торы как источник их силы[714]. В частности, в трех работах отчетливо присутствует тенденция к «раввинизации» святых или чудотворцев, когда в раввинское движение включаются харизматические фигуры дораввинских (Боксер) или нераввинских (Калмин) деятелей. Более того, речь идет о склонности палестинских источников приписывать харизматическую силу деятельности, не связанной с изучением Торы, в то время как вавилонские тексты концентрируются на постижении Торы как на корне духовного авторитета. В предыдущем разделе я указала на схожую закономерность в представлениях о магии. Палестинские сочинения сторонятся магии и почти единодушно описывают ее негативно, как крайне опасное занятие, сила всегда результат благочестия и духовных заслуг; вавилонские авторы прибегают к образу волхвов, чтобы представить себя мастерами ритуальных практик и демонологии[715]. В конкурентной, а порой и воинственной академической атмосфере вавилонских ешив прекрасное знание диалектики и Торы, как показал Джеффри Рубенштейн, служило источником авторитета и власти в раввинской общине[716]. Наряду с родословной диалектические навыки определяли социальное положение мудреца в иерархических академиях, развившихся в конце талмудической эпохи[717]. Истории о раввинах, одолевших демонов и ведьм с помощью знаний и соблюдения особых ритуалов, как я полагаю, намекают на этот мир вавилонских мудрецов, отражая необычайную важность и авторитет заповедей Торы. Тору они рассматривали как ультимативный источник раввинских знаний[718]. Эти изображения также помогают легитимировать создание и толкование нового юридического текста – Бавли, который редактировался в этот период.
Джек Лайтстоун предполагает, что написание (редактирование) текста и специальные знания, необходимые для его чтения и интерпретации, позиционировали раввинов как религиозных лидеров в Вавилонии VI века, когда сама Сасанидская империя в рамках культурного возрождения собирала и компилировала великие религиозные и литературные традиции[719]. Мое видение магии в Талмуде предполагает, что эта раввинская власть также проявлялась в утверждении мудреца о том, что он обладает священной силой благодаря знанию этого текста, опираясь на символы окружающей культуры, где доступ к божественной силе через эзотерические знания придавал легитимность. Создание текста, консолидирующего авторитет раввинов, с одной стороны, и их отображение как магов, побеждающих своих противников при помощи превосходящего знания и искусства Торы, – с другой, легитимизировало их власть и авторитет. Текстовый и магический авторитет здесь взаимозависимы. Успех этого редакционного предприятия отражен в более поздней «мистической» литературе, датируемой геонским периодом (VII–XI вв.), в которой практикующий ищет мгновенного познания Торы через заклинание ангельского «Князя Торы» (Сар Тора)[720]. Майкл Свартц относит эти тексты к сочинениям, созданным грамотными евреями-нераввинами «желавшими получить для себя преимущества – честь, власть и богатство, которыми обладала раввинская интеллигенция»[721]. Это уважение, даже благоговение перед изучением Торы ясно показывает, что раввинские представления об этом священном тексте как об источнике сверхъестественной силы способствовали появлению феномена Сар Торы (знание Торы дает особую силу и престиж). Как пишет Джеймс Давила: «Эти тексты пропагандировали представление о том, что власть над Сар Торой превращала мага в чудотворца, подобного раввинам, изображенным в Вавилонском Талмуде»[722]. Несмотря на положительное отношение к магии в некоторых фрагментах Вавилонского Талмуда и более поздних текстах о вознесении, в раввинских писаниях преобладают негативные оценки магии как опасного явления. Предыдущие примеры демонстрируют тесную связь между вредоносной магией и женщинами, и именно к этому гендерному аспекту магии я обращусь в следующем разделе.
Осторожность в кошерной кухне: женщины и магическая опасность
Некоторые исследователи феминистского толка пишут о мизогинистической идеологии, лежащей в основе отрицательного изображения женщин и магии в Бавли[723]. Я хочу пролить свет на конкретные мотивы магии как стратегии «отчуждения» в этих изображениях. Например, в следующем повествовании раввин обвиняет дочерей рава Нахмана в занятиях магией, чтобы очернить их. Он поступает таким образом, чтобы оправдать собственное нарушение раввинского закона, и это, в свою очередь, подвергает двух женщин опасности и демонстрирует эгоистичное отсутствие сострадания у конкретного мужчины:
Дочери рава Нахмана помешивали кипящий котел голыми руками, и люди думали, что жар не причиняет им вреда из-за их праведности. У рава Илиша были трудности со стихом, как написано: «Мужчину – одного из тысячи нашел я, а женщины – (ни одной) из всех этих не нашел я». Разве нет дочерей рава Нахмана, которые были исключительно праведными? Эти слова привели к тому, что их взяли в плен из-за дурного глаза, и рав Илиш также был взят в плен вместе с ними. Однажды с ним в плену сидел некий человек, который знал язык птиц. Прилетел ворон и позвал рав Илиша. Рав Илиш сказал человеку: «Что говорит ворон?» Тот сказал ему, что он говорит: «Илиш, беги; Илиш, беги». Рав Илиш сказал: «Это лживый ворон, и я не полагаюсь на него». Тем временем прилетел голубь и закричал. Рав Илиш сказал человеку: «Что он говорит?» Тот сказал ему, что голубь сказал: «Илиш, беги; Илиш, беги». Рав Илиш сказал: «Община Израиля сравнивается с голубем; из слов голубя я делаю вывод, что для меня произойдет чудо и я могу попытаться сбежать». Рав Илиш сказал: «Прежде чем уйти, я пойду и увижу дочерей рава Нахмана. Если они останутся стойкими в своей вере и будут вести себя подобающим образом, то я заберу их с собой и верну их домой». Он сказал: «Женщины рассказывают друг другу все свои тайные дела в купальне», поэтому он пошел туда, чтобы подслушать их. Он услышал, как они говорили: «Эти захватчики теперь наши мужья, и мужчины из Неардеи, за которыми мы замужем, наши мужья. Мы должны сказать нашим захватчикам, чтобы они удалились отсюда, чтобы наши мужья
