Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
Амемар сказал: «Глава женщин, практикующих магию, сказала мне: тот, кто встречает одну из женщин, практикующих магию, должен сказать следующее: „Горячие экскременты в дырявых корзинах в ваши рты, колдуньи. Пусть вы облысеете, пусть ветер унесет ваши крошки, пусть ваши специи рассыплются, пусть порыв ветра унесет новый шафран, который вы, женщины, занимающиеся магией, держите»[735].
Это защитное заклинание направлено на ингредиенты, которые, предположительно, используются в женской магии – специи, крошки и шафран – что указывает на связь между кулинарным искусством и практикой магии. В отрывке из Иерусалимского Талмуда, связанном с легендой о Шимоне бен Шете, который казнил восемьдесят женщин из Ашкелона за колдовство, сказано, что женщины готовят различные блюда с помощью заклинаний. Когда кто-нибудь входил к ним, одна ведьма произносила заклинание [буквально «сказала то, что сказала»], создавая хлеб, а другая тем же способом творила рагу, а еще одна повторила сказанное, создавая вино» (б. Санх. 6.6). Интересно, что женщины теряют свои магические силы, когда их поднимают с земли, и именно так их и ловят, и убивают[736]. Даже если приготовление пищи не связано напрямую с колдовством, еда может быть инструментом магической атаки на человека. Например, в другом рассказе описывается, как бывшая жена намеренно нарушила табу на совместную трапезу и подала своему бывшему мужу четное количество напитков, а затем выгнала его на улицу на произвол рыскающих демонов (б. Песахим 110б). Все эти отрывки указывают на опасения по поводу еды как источника магической опасности и взгляда на женщин, как правило занимающихся приготовлением пищи, как на потенциальную угрозу[737]. Чем можно объяснить эту связь между магией и кулинарией? Очевидно, что женщины имели прямой доступ к своим жертвам через еду. Обвинение Антифонта против мачехи, обсуждавшееся в главе 2, предполагает, что женщин подозревали в том, что они могли подмешать в еду магические зелья, способные случайно навредить или даже убить того, кто их употреблял. Хотя это могло происходить на самом деле, все же этого объяснения недостаточно, чтобы прояснить раввинские мнения и стереотипы о ведьмовстве. Женщины готовили пищу во всех древних средиземноморских культурах, в которых присутствует магия, однако в каких-либо других стереотипных моделях еда не фигурирует столь же последовательно. В греческой трагедии брошенные жены отравляют своих жертв посредством одеяний, а не зелий в еде. Так они символически переворачивают свою священную и традиционную роль ткачих[738]. В римской литературе дряхлые ведьмы совершают детоубийства и занимаются некромантией; их преступления отвратительны и жестоки, но не связаны с едой[739]. В раннехристианских источниках женщины, как правило, не изображаются как волшебницы, скорее как жертвы эротической магии мужчин. Таким образом, напрашивающееся объяснение, что женщины готовят пищу, и поэтому еда является источником их магии, не дает адекватного объяснения раввинской связи между женщинами, магией и едой. Я полагаю, что более подходящим ответом может быть анализ идеологической ценности еды и ее важности как средства утверждения власти и авторитета в раввинском обществе. Возможно, что явное беспокойство по поводу приготовления пищи женщинами проистекает из значительной роли, которую играют пищевые обряды в определении еврейской идентичности.
Кулинария и границы сообщества
В раввинистическом иудаизме приготовление и употребление пищи приобрело большое значение как средство еврейской самоидентификации через религиозную практику. Соблюдение кашрута, десятины, благословений и омовений играло важную роль в различении зарождающегося раввинского иудаизма от образа жизни обычных евреев, так называемого народа земли (ам ха-арец)[740]. В дополнение к правилам пищевого поведения, установленным в Торе и принятым большинством евреев, раввины обосновали значительные нововведения, которые ужесточили стандарты и отделили придерживающихся их от большинства общины. Например, Мишна вводит отделение мясных продуктов от всех молочных, путем расширения запрета на приготовление козленка в молоке его матери[741]. По словам Дэвида Крамера, этот закон был принят без изменений дораввинскими и нераввинскими евреями[742]. Существуют свидетельства, что евреи могли без угрызений совести есть сыр с мясом или мясо, приготовленное в молоке другого животного. По мнению Крамера, путаница в Гемаре по поводу этого положения Мишны указывает на относительную новизну закона. Пока не было единого мнения относительно точного характера этих правил – можно ли есть мясо, а затем пить молоко, просто вымыв руки, вытерев рот или выпив какой-нибудь напиток, или же между этими действиями необходимо выждать определенное время[743]. Крамер предполагает, что раввины инициировали это и другие нововведения, чтобы возвыситься над большинством евреев «как хранители того, что в то время было законом, в который посвящены лишь избранные»[744]. Он также предполагает, что это положение было заимствовано из римских пищевых обычаев и отражает стремление палестинских раввинов избегать еды, ассоциируемой в эллинистической мысли с варварами[745]. Соблюдение особых диетических предписаний, таким образом, по-видимому, способствовало формированию чувства идентичности и принадлежности среди учеников раввинов и их учителей, как это видно, например, из того, как Абайе объяснял правила питания своего учителя (б. Хулин 105б). Возможно, что, помимо того что это был «эзотерический» закон, практика отделения мяса от молока напоминала своего рода отречение и как таковая считалась способом обретения духовной силы[746].
Крамер связывает раввинские нововведения с борьбой за власть после разрушения Иерусалима:
Кто такой еврей и какими должны быть его или ее обычаи? – это были реальные и, по крайней мере, частично открытые вопросы. И на фоне всего этого традиционный центр, управляемый Торой, лежал в руинах, а традиционное руководство, лишившееся опоры, оказалось бессильным. Это были смутные времена, когда очертания и содержание еврейского общества были неясны. Именно в контексте этой галилейской смеси раввины – новое сообщество религиозных адептов – начали формулировать и проповедовать свою версию иудаизма[747].
Таким образом, борьба за правильную религиозную практику отражает более широкую борьбу – за определение формы и направления иудаизма в мире после разрушения Храма. Неотъемлемой частью этой борьбы была борьба за власть: кто возьмет на себя руководство еврейской общиной в мире без Храма. По мере того как раввины утверждали свою роль арбитров религиозного права и практики, пища стала центральным символом их влияния и власти[748].
Еда подавалась не только для того, чтобы отличать раввинов от других евреев, но и сами раввинские предписания, если их правильно соблюдать, могли способствовать отделению евреев от неевреев. Крамер отмечает, что, хотя
