Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон

В нескольких историях амбициозные женщины императорского дома используют магический дискурс для разрешения «женского» соперничества. Согласно Тациту, Ливия питала такую неприязнь к своей падчерице Агриппине, что, чтобы погубить ее, начала с привлечения «к суду ее двоюродной сестры Клавдии Пульхры по обвинению, предъявленному Домицием Афром»[480]. Ее обвиняли в развращенности, прелюбодеянии, попытках отравить императора и незаконных обрядах или проклятиях. Эти обвинения были явно сфабрикованы; Тацит приводит слова Агриппины, что единственная вина Клавдии заключалась в том, что она решила остаться ее подругой, несмотря на враждебность императорского дома[481]. Поколением позже дочь Агриппины (тоже Агриппина) использовала те же средства, чтобы устранить своих соперников. Например, она поручила кому-то выдвинуть обвинения в астрологии и магии против своей соперницы Лоллии Паулины, которая была претенденткой на брак с императором Клавдием. Позднее, в порыве, напоминающем о библейской Иезавели, «Агриппина своими кознями и ухищрениями толкала Клавдия на ничем не оправданные жестокости и с целью овладеть садами знаменитого своим богатством Статилия Тавра погубила его, найдя обвинителя в лице Тарквития Приска. Легат Тавра в бытность того проконсулом Африки, он вменял Тавру в вину, после их возвращения из провинции, отчасти лихоимство, но главным образом злонамеренные сношения с магами»[482]. Статилий Тавр предпочел покончить с собой. Она также инсценировала обвинения против Домиции Лепиды, матери Мессалины и, по слухам, прелюбодейки, что «посредством колдовских чар она пыталась извести жену принцепса»[483]. Согласно Тациту, ссора произошла из-за гордыни Домиции. Она была внучатой племянницей Августа и двоюродной племянницей Агриппины и считала свою родословную равной Агриппине, чего последняя, разумеется, снести не могла.

Существуют и другие случаи, в которых мотивы не столь очевидны, хотя знатность обвиняемого предполагает соперничество и политические интриги. Как утверждает Сайм: «Если общественность акцентирует внимание на моральных проступках, в этом можно заподозрить политический мотив»[484]. Эмилия Лепида, которая считала Суллу и Помпея своими предками, была обвинена бывшим мужем Публием Квиринием в falsum (притворстве, что у нее есть ребенок)[485]. К этому добавились обвинения в прелюбодеянии, отравлениях и консультациях с астрологами по вопросам, связанным с кесаревым домом. Судя по рассказам Тацита, Тиберий, похоже, был благосклонен к осуждению и допускал различные юридические манипуляции с этой целью[486]. Хотя политика, стоявшая за этим делом, не вполне понятна, Лепида, похоже, имела определенное влияние среди римской знати:

…в дни публичных игр, прервавших на время судебное разбирательство, Лепида, появившись в театре в сопровождении знатных женщин, принялась с горестными рыданиями взывать к своим предкам и к самому Помпею, чье сооружение и чьи статуи она видела пред собой, и вызвала такое к себе сострадание, что присутствовавшие, обливаясь слезами, стали осыпать Квириния угрозами и проклятиями[487].

По словам Тацита, толпа была тронута ее благородной родословной на фоне низкого происхождения Квириния, выдвинувшего обвинения. Кроме того, она была выбрана невестой для внука и наследника Августа – Луция Цезаря – и, следовательно, должна была стать невесткой самого Августа. Однако рабы Квириния под пытками признались, что она пыталась отравить их господина, и этого «доказательства» оказалось достаточно, чтобы решить ее судьбу.

Странный случай связан с убийством женщины ее мужем, Плавтием Сильваном, вытолкнувшим ее из окна. Он утверждал, что жена совершила самоубийство, но в ходе расследования были обнаружены следы борьбы, что свидетельствовало о причастности Сильвана. Бабка Сильвана Ургулания отправила ему клинок. Поскольку Ургулания была в дружбе с матерью императора, Ливией, все вокруг считали, что это было сделано ею по совету Тиберия. Для нас особенно интересно, что в убийстве Апронии попытались обвинить первую жену Сильвана, Нумантину, которая якобы свела бывшего мужа с ума с помощью заклинаний и зелий. Этот случай позволяет предположить, что магический дискурс, связывающий вожделение женщин и их желание управлять мужчинами с помощью магии, способствовал обвинению. Нумантина была оправдана.

Случаи, когда обвинения не выглядят явно сфабрикованными, а политические мотивы не столь очевидны, позволяют предположить, что, возможно, эти мужчины и женщины на самом деле совершили то, в чем их обвиняют. Люди, несомненно, практиковали ритуалы, которые древние авторы считали магическими, также есть свидетельства, что некоторые женщины использовали заклинания, что приписывалось им в литературе или в зале суда[488]. Но, как я писала выше, особенности римского стереотипа позволяют предположить, что на его формирование повлияли более серьезные идеологические факторы. Энтони Маршалл утверждает, что заметное присутствие женщин на сенаторских процессах говорит об их политическом влиянии. Они не просто пассивные наблюдательницы политических интриг или верные сторонницы своих отцов и мужей. Скорее, они действуют независимо друг от друга для достижения своих целей или амбиций[489]. Если так, то это говорит о том, что ни один из случаев преследования магии не обходится без политической подоплеки.

Использование магического дискурса в политических обвинениях и пропаганде наиболее ярко проявляется в случае Клеопатры. Во время гражданской войны между Октавианом (будущим Августом) и Антонием, Октавиан позиционировал себя как «защитник» Рима, используя ксенофобскую пропаганду против Антония, который был в союзе с Клеопатрой, печально известной царицей Египта[490]. Пропагандистская машина Октавиана быстро превратила его собственное стремление к победе над уважаемым и любимым римским полководцем и аристократом в войну против «восточной» царицы Клеопатры, якобы стремившейся к разрушению Рима и гибели империи. Это обвинение было лишь тонко завуалированным предлогом, чтобы устранить политического соперника: очень популярного полководца, правую руку Юлия Цезаря, пока тот был жив, и главное препятствие на пути Октавиана к власти. После битвы при Акции, в которой Клеопатра и Антоний понесли огромные потери, что привело к их поражению и в дальнейшем – к самоубийству, Октавиан отпраздновал триумф, как будто выиграл войну против суверенного государства. Таким образом, он замаскировал захват власти под внешнюю войну, несмотря на то что воевал против римлянина[491]. Более поздняя традиция в значительной степени приняла концепцию войны, созданную Октавианом. Клеопатра изображалась не только как опасный враг и чужеземка, но и ведьма, нечестивая женщина. Плутарх, например, предполагает, что Клеопатра использовала pharmaka и goēteia, чтобы соблазнить Антония и манипулировать им. Хотя неясно, использовался ли магический дискурс во времена Августа, чтобы очернить Клеопатру, ее образ как соблазнительной и манипулирующей колдуньи, несомненно, ко второму веку вошел в народное представление о ней. Этот образ сохранился до наших дней, что свидетельствует об эффективности магического дискурса для демонизации сильных и независимых женщин, а также мужчин, которые с ними связаны.

Использование магического дискурса имеет давние и порой кровавые традиции на Западе. Охота на ведьм и демонологические трактаты раннего Нового времени