Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
Интересно, что прелюбодеяние, которое занимает столь заметное место в литературных репрезентациях магии, а также часто фигурирует в качестве уголовного обвинения, лишь изредка встречается в сочетании с обвинениями в ворожбе[472]. Напротив, два дискурса – магии и сексуальных преступлений – существуют раздельно, чтобы маргинализировать и криминализировать предполагаемые угрозы для власть имущих. Однако оба обвинения используют и закрепляют формирующийся стереотип похотливой ведьмы; обвинение в одном преступлении легко наводит на мысль о причастности к другому проступку. Именно к исследованию политической стороны магического дискурса я и перехожу сейчас.
Магический дискурс в римской политике
Закон о прелюбодеянии, принятый Августом в 17 году до н. э., давал основания для осуждения женщин за сексуальные преступления, что приводило к изгнанию и конфискации имущества. Тиберий возродил lex maiestatis, запрещавший любое проявление неуважения к императорскому величию или к бывшим императорам, теперь уже божественным[473]. Эти два закона породили террор среди политической элиты Рима, представители которой могли быть произвольно привлечены к суду коррумпированными обвинителями, заискивавшими перед императором и стремившимися устранить врага или обогатиться за счет конфискованного имущества. Первым, кого обвинили одновременно в магии и подготовке государственного переворота (moliri res novas), стал представитель рода Скрибониев, Либон Друз. Он был потомком Помпея, и вторая жена Августа Скрибония могла считаться его двоюродной бабкой. Таким образом, он был потомком знатных родов и мог претендовать на двоюродное родство с Цезарями. «Сенатор Фирмий Кат, один из ближайших друзей Либона, склонил этого недальновидного и легковерного юношу к увлечению предсказаниями халдеев, таинственными обрядами магов и снотолкователями», – пишет Тацит[474]. Затем Фирмий Кат донес Тиберию на Либона. Тиберий «глубоко затаил гнев», и лишь когда о Либоне стало известно, что он пытается вызвать подземных духов, чтобы выведать будущее, поступило требование в сенат о расследовании. Во время суда над Либоном были зачитаны его личные бумаги, в которых он патетически вопрошал у своих оракулов, станет ли он настолько богат, чтобы покрыть деньгами Аппиеву дорогу. В конце концов Либон покончил с собой, хотя Тиберий впоследствии утверждал, что собирался помиловать его. Этот случай демонстрирует, к чему могло привести использование магического дискурса в политических интригах имперского Рима: нельзя было доверять даже старым друзьям, которые могли стремиться улучшить свое положение и вовлечь вас в преступные деяния под предлогом дружбы.
Дело Либона важно еще и потому, что оно демонстрирует, как в магии в политических интригах обвиняли не только женщин, но и мужчин. Например, после суда над Либоном Тиберий изгнал астрологов и магов, двое – оба мужчины – были казнены. Обвинения в магии, таким образом, могли быть направлены как против мужчин, так и против женщин[475]. Тем не менее в большинстве зарегистрированных случаев фигурировали женщины[476]. В печально известном деле о смерти Германика, например, были замешаны Гней Пизон, легат Сирии, и его жена Планцина, близкая подруга императрицы Ливии. Тацит описывает Планцину в терминах, характерных для дискурса о нечестивых женщинах. Он пишет, что Планцина «не держалась в границах того, что прилично для женщин, но присутствовала на учениях всадников, на занятиях когорт». Она также старалась склонить на свою сторону военных. Другими словами, согласно Тациту, она играла традиционно мужские роли. Известно, что Пизон был назначен Тиберием на должность легата Сирии (Планцина последовала за ним) якобы для того, чтобы ослабить притязания Германика, племянника Тиберия, на трон. В конце концов соперничество с Германиком приняло зловещий и роковой оборот: Пизон и Планцина якобы использовали магические средства, чтобы отстранить его от борьбы за императорскую власть. Согласно Тациту:
Свирепую силу недуга усугубляла уверенность Германика в том, что он отравлен Пизоном; и действительно, в доме Германика не раз находили на полу и на стенах извлеченные из могил остатки человеческих трупов, начертанные на свинцовых табличках заговоры и заклятия и тут же – имя Германика, полуобгоревший прах, сочащийся гноем, и другие орудия ведовства, посредством которых, как считают, души людские препоручаются богам преисподней. И тех, кто приходил от Пизона, обвиняли в том, что они являются лишь затем, чтобы выведать, стало ли Германику хуже[477].
Сам Германик на исходе жизненных сил, как говорят, обвинил Пизона в своем убийстве. Подвергнутый суду общественного мнения и понимая, что его, без сомнения, ждет настоящий приговор, Пизон уладил свои дела, а затем покончил с собой. Однако, по слухам, на самом деле его убили, чтобы он не раскрыл причастность Тиберия к смерти Германика. Тем временем Планцина добилась помилования благодаря заступничеству императрицы Ливии и все больше отдалялась от судьбы своего мужа. Общество придерживалось мнения, что снадобья Планцины в дальнейшем будут применены против Агриппины, царственной вдовы Германика, и ее детей, которые, будучи правнуками Августа, являлись законными наследниками трона. Помимо Планцины и, предположительно, Ливии, в убийстве была замешана еще одна женщина. Ходили слухи, что Мартина, известная отравительница и подруга Планцины, поставляла яд, с помощью которого был убит Германик. Позже ее нашли мертвой, и утверждалось, что Пизон убил ее, чтобы она не дала против него показаний.
В этой паутине слухов, обвинений и преувеличений (разросшейся за годы, прошедшие с момента событий) прослеживается устойчивый мотив: влиятельные женщины, амбициозные сами по себе, прибегают к магии или яду в своем зловещем стремлении к власти. Хотя история Тацита, вероятно, основана на некоторых фактах (существовавших судебных процессах)[478], его последовательное расширение сюжета и опора на слухи освещает работу магического дискурса и дискурса нечестивых женщин на нескольких уровнях: во-первых, в сенатском трибунале обвинения и приговоры (или помилования/отпущения) чаще уличают в использовании магии женщин, чем мужчин. Во-вторых, с точки зрения общественного мнения слухи одновременно питают магический дискурс и подпитываются им. В-третьих, в историческом повествовании, где с момента событий прошло почти сто лет, Тацит может опираться на известные в его время дискурсы, чтобы драматизировать прошлое. Кроме того, как историк, он использует возможность прокомментировать состояние империи и нравы императоров, приводя примеры из прошлого в качестве иллюстрации к настоящему. Поэтому его обращение к стереотипу о нечестивых женщинах, использующих магию для достижения политических амбиций, может отражать проблемы современности в той же степени, что и события первого века.
Например, Тацит использует «нечестивых женщин» и «магию» как риторические тропы для критики излишеств императорского правления, воплощенных в жестокости императриц[479].
