Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон

выглядят сексуально агрессивными и независимыми. Это значит, что они либо не замужем, либо, если замужем, прибегают к магии, чтобы изменять своим мужьям. Помимо сексуальной хищности и безнравственности, эти героини часто изображаются жестокими или звероподобными – предвестницами социального хаоса. Что объясняет возникновение этого демонизирующего дискурса, который поносит женщин как ведьм и рисует их сексуальными хищницами, не поддающимися контролю? Почему именно в это время магический дискурс соединился с дискурсом о порочных женщинах? Безусловно, смешение двух дискурсов – логичное продолжение магии как дискурса инаковости, сформировавшегося в II–I веках до н. э. Я предполагаю, что его также можно рассматривать как часть более широкого дискурса о гендере и социальном порядке, который действовал уже в республиканском Риме, но был усилен Августом в рамках его моральных и религиозных реформ после гражданской войны. Идеалы женского домашнего уюта и добродетели существовали еще в республиканскую эпоху и служили показателем благополучия римского государства[455]. Август сделал предметом государственной заботы и правового регулирования обеспокоенность сексуальной свободой женщин и нарушение надлежащих гендерных ролей.

В 18 году до н. э. Август принял первый из законов, призванных обновить римскую мораль и восстановить целостность семьи, которая, как считалось, пришла в упадок[456]. Lex Julia de maritandis ordinibus (закон о порядке браков сословий) был направлен на поощрение браков и санкции для тех, кто этого не делал. Например, вдовы должны были вступить в новый брак в течение двух лет, а разведенные – в течение восемнадцати месяцев. Те, кто не вступал в брак, подвергались наказаниям, например ограничению в наследовании имущества. А в качестве стимула предлагались определенные льготы для тех, кто женился и рожал детей. Мужчины с детьми легче добивались продвижения по службе. Женщины с детьми (тремя, если она была свободной, или четырьмя, если она была рабыней) получали право самостоятельно управлять своими юридическими и финансовыми делами без опекуна, что давало им большую степень автономии[457].

Хотя брачный закон Августа был нацелен в первую очередь на богатых (с его акцентом на наследовании), он также послужил основой для этической идеологии, которая выходила далеко за рамки фактического применения[458]. Ученые высказывали разные предположения о цели этого закона. Некоторые считают, что закон о браке был призван сдержать растущее разложение римского общества, вызванное тяготением к чрезмерной роскоши после гражданских войн[459]. Например, авторы раннего принципата, такие как Ливий и Гораций, показывают современное им общество как вырождающееся, и порабощенное излишествами, и отчаянно нуждающееся в своевременном моральном вмешательстве Августа. Ливий, казалось, был особенно озабочен тем, чтобы определить стандарты поведения для женщин[460]. Позже Ювенал объяснит пышность и распущенность представительниц высшего класса чрезмерным богатством и досугом, появившимися в империи. Бедность и тяжелый труд, утверждает он, сохраняют женщин целомудренными. Хотя упадок мог способствовать появлению этих правовых указов, в качестве возможного стимула также назывались сокращение численности населения и вымирание многих знатных домов[461],[462].

Через год после принятия lex Julia de maritandis ordinibus Август принял дополнительный закон, еще более явно направленный на моральную чистоту населения Рима – в частности, на свободных женщин[463]. В 17 году до н. э. он объявил прелюбодеяние преступлением, превратив то, что раньше было семейным делом, в уголовное преступление и дело государства[464]. Согласно lex Julia de adulteriis, сексуальные отношения со свободными женщинами, замужними, разведенными или вдовами (включая незамужних девственниц, разумеется) считались stuprum – правонарушением, за которое полагалось суровое наказание, вплоть до изгнания[465]. Мужчина мог вступать в законные внебрачные отношения только с определенными категориями женщин: проститутками, актрисами, кабатчицами и незамужними вольноотпущенницами. Свободнорожденные женщины оставались вне закона, независимо от того, перешли ли они в свой manus, то есть обладали ли юридической автономией. Есть сведения, что некоторые свободные женщины пытались зарегистрироваться в качестве проституток и избежать преследования за прелюбодеяние по новому закону[466].

Чем объясняется такое моральное законодательство, которое явно ограничивает сексуальную свободу женщин, а не направлено на поощрение деторождения? Лео Ферреро Радица предполагает, что эти законы были призваны вернуть «моральное чувство и самоуважение людям, пережившим историческую катастрофу [гражданские войны], в которой, вероятно, погибли лучшие»[467]. Но зачем концентрироваться на сексуальном поведении женщин, чтобы поднять моральный дух мужчин? Зачем одних женщин определять как тех, с кем разрешено вступать в половую связь, а других – нет? Эти законы явно были приняты по идеологическим причинам. Уже в конце Республики представления об упадке нравов и женской распущенности тесно связывались с кризисом в зарождающейся империи. Был сформирован ностальгический идеал грубой и простой жизни раннего Рима[468]. Август использовал и превозносил эти настроения, представляя себя (справедливо или нет) спасителем Рима и восстановителем моральных ценностей. Об этих реформах написано много: их социальный и политический эффект, их мотивация, их искренность[469]. Какую бы позицию ни занимал человек в этих спорах, очевидно, что Август извлек выгоду из существовавших настроений и ценностей. Благодаря его реформам проблемы, связанные с сексуальным поведением женщин, были перенесены в общественную сферу, а вопросы, которые ранее носили частный характер (и наказывались внутри семьи), стали предметом государственного регулирования[470]. Эти реформы демонстрируют политическую силу гендерного дискурса в имперский период:

Женщины как центр домашней сферы должны были сыграть важную роль в новом римском обществе, как представительницы того, что мог предложить имперский режим: как воображаемый возврат к беспроблемному и добродетельному прошлому, так и новое представление о том, что значит участвовать в римской общественной жизни. В результате женская добродетель стала предметом первостепенной заботы[471].

Я предполагаю, что стереотип ведьмы возник как антитеза идеализированному и политизированному женскому образу, пропагандируемому идеологией Августа. Ее неконтролируемое либидо, мужские повадки и независимость равнозначны хаосу, отказу от естественного порядка вещей и таким социальным порокам, как инфантицид и убийство. Таким образом, ведьма выступала в качестве оппозиции миру и домашней гармонии, воплощенным в целомудренных женщинах императорского дома, которые были яркими символами гражданского возрождения эпохи Августа.

Это противостояние между имперским порядком и гнусной ведьмой наиболее очевидно в эпоху, последовавшую за Августом. Во времена правления Тиберия магический дискурс стал мощным политическим оружием. Отчеты об уголовных процессах во времена его принципата свидетельствуют о том, что обвинения в магии (обычно в сочетании с обвинениями в государственной измене – maiestas) могли выдвигаться против политических противников или предполагаемого узурпирования власти. Скорее всего, все эти обвинения были сфабрикованы. Как таковые, они раскрывают сложное пересечение власти и знания, присущее магическому дискурсу. Что считать магией, определялось отчасти власть имущими, но обвинение в