Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон

Если же цело в камнях иссушенное мертвое тело,

Влаги в котором уж нет, чья внутренность одеревенела.

Тут-то над трупом она бушует в неистовстве жадном!

Пальцы вонзает в глаза; застывшие очи ей любо

Вырвать; на дланях сухих грызет пожелтевшие ногти;

Если удавленник здесь, то веревку со смертною петлей

Рвет она зубом своим; кромсает висящее тело

И соскребает кресты; в утробе, размытой дождями,

Роется иль теребит кишки, опаленные солнцем[429].

Назвать этот отрывок порнографическим по яркости и откровенности не будет преувеличением[430]. Лукан использует негативные ассоциации c магией – некромантские ингредиенты и вызов мертвецов – и доводит их до блестящего гротеска. В чем причина этого? Проще всего было бы сказать, что римское общество, привыкшее к арене и насилию на ней, требовало таких ярких и жестоких развлечений[431]. Несомненно, этим отчасти объясняется растущая тенденция к изображению насилия. Римский эротический юмор был столь же графичен и потакал нескромным удовольствиям[432]. На идеологическом уровне такое повествование служит маргинализации Секста Помпея, просителя, желающего узнать судьбу самой жестокой гражданской войны[433]. Когда в народе нет согласия, цивилизация рушится, и некромантские блуждания ведьмы становятся наиболее точным портретом человеческого общества и тех глубин разврата, до которых оно может опуститься[434]. Шади Бартш подытоживает отношение Лукана, когда пишет:

[Разорванные] и кровоточащие формы, которые он, кажется, намерен выставить на наше обозрение, [функционируют] как метафора распада «я» в гражданской войне[435].

Стереотип хищной отвратительной ведьмы сохранился в латинской литературе. Примерно через сто лет после того, как Лукан написал «Фарсалию», Апулей использовал многие темы в своих знаменитых «Метаморфозах». Апулей, которого самого обвинили в использовании магии в целях соблазнения богатой вдовы, рассказывает о приключениях Луция, искателя новых ощущений, который случайно был превращен в осла служанкой колдуньи. Роман представляет собой пикантную историю о магии, сексе и убийствах, пока Луций не взмолился – и богиня Исида не спасла его от капризов Фортуны. Таким образом, книга представляет собой дань уважения этой богине и свидетельство ее благодати и спасительной силы.

Роман начинается с леденящей душу истории о колдовстве и убийстве. Во время путешествия в Фессалию, печально известную своими ведьмами, Луций слышит рассказ о человеке, уничтоженном распутной похотью и собственнической ревностью ворожеи-трактирщицы. Это повествование внутри повествования задает основную тему и тон всему роману, сюжет которого движут вожделение ведьм и беспринципная магия. Хотя именно интерес Луция к оккультизму и приводит его в затруднительное положение, настоящими магами в этой истории являются в основном женщины, и именно к женщинам Луций обращается, желая стать свидетелем магии и познать чудеса[436]. Узнав, что жена его хозяина – искусная ведьма (maga primi nominis), Луций соблазняет ее служанку в надежде получить доступ к оккультным искусствам. Описания магии в «Метаморфозах» опираются на темы и образы, уже знакомые по другим римским сочинениям. Первая ведьма, появляющаяся в романе, та, о которой рассказывает путешественник, описывается как старуха, которая использует магию, чтобы маскироваться и соблазнять незадачливых мужчин[437]. Как и прочие ведьмы римской литературы, она обладает властью над природой: может опускать небо, подвешивать землю, вызывать призраков и низвергать богов (1.8)[438]. Она использует магию, чтобы заставить мужчин сходить с ума по ней или чтобы наказать их, если они обидят ее. Одного мужчину она превратила в бобра за то, что тот спал с другой женщиной, а конкурирующего кабатчика превратила в лягушку (1.9). Жертва колдуньи из рассказа путешественника пытался спастись от ее похоти, но был зверски убит в приступе женской ревности (1.13). Свидетель преступления и сам чудом выжил. Таким образом, в «Метаморфозах» мы наблюдаем все тот же троп похотливых женщин, колдующих, чтобы заполучить молодых мужчин, совершать некромантские ритуалы и управлять силами природы. Хозяйка дома, где оказался Луций, призывает на крыше возлюбленного в соответствии со стандартными темами «литературной магии»:

Прежде всего она располагает в заведенном порядке все принадлежности зловещего своего дела: всякого рода ароматы, таблички с непонятными надписями и уцелевшие обломки погибших кораблей, разложенные в большом количестве части оплаканных и даже погребенных покойников; там ноздри и пальцы, там гвозди от крестов с приставшим мясом, в другом месте кровь, собранная после убийства, и пробитые черепа, вырванные из пасти диких зверей[439].

Это описание напоминает портрет Эрикто из «Фарсалии», особенно в перечислении различных частей тела, украденных с кладбищ или мест казни. Однако, в отличие от образа, созданного Луканом, колдунья Апулея призвана развлекать, а не шокировать. Он не маргинализирует войну и не намекает на вырождение и бесчеловечность римского общества, как это делает Лукан. Вероятнее всего, к моменту, когда Апулей писал «Метаморфозы», то есть спустя сто лет после Лукана, описываемые детали колдовского ритуала уже оформились в стереотип. Именно его пародирует Апулей: каждая новая встреченная Луцием ведьма злее и ненасытнее предыдущей. Апулей описывает обряд далее:

Тут, произнеся заклинания над еще трепещущими внутренностями, она возливает различные жидкости: то воду ключевую, то молоко коровье, то горный мед, возливает и вино медовое. Затем волосы эти, сплетя их между собою и узлами завязав, она кладет вместе со множеством ароматов на горячие угли, чтобы сжечь. Тотчас же, по необоримой силе магического искусства и по таинственной власти покорных заклятиям божеств, тела тех, чьи волосы трепеща дымились, обретают на время человеческую душу, и чувствуют, и слышат, и двигаются, и, привлеченные запахом паленых своих останков, приходят сюда, и, вместо того беотийского юноши, желая войти, ломятся в двери[440].

То, что поначалу подавалось как серьезный ритуал, воспроизводя шаблонные темы – подношения молока и меда, завязанные волосы, экзотические травы и части тела, – быстро превращается в фарс. Апулей обманывает ожидания читателя, предвкушающего серьезное магическое действо, и обращает все в шутку. Поскольку волосы были взяты из бритых бурдюков, сделанных из кабаньих шкур, то «любовник», вызванный могущественной ведьмой, – не кто иной, как сосуд для вина. Ее магия настолько сильна, что может случайно наделить жизнью неодушевленные предметы (spiritum mutuantur humanum et sentiunt et audiunt et ambulant), притягивая их своими некромантическими обрядами, вызванными похотью. Изображая способность Памфилы контролировать надутые кабаньи шкуры, Апулей играет на вере в действенность магии, чтобы развлечь свою аудиторию.

«Метаморфозы» Апулея свидетельствуют о стойкости магического дискурса, который посредством римлян способствовал формированию привычного западного стереотипа ведьмы. Хотя многие аспекты этого сюжета имеют параллели в других древних культурах, специфический набор