Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон

Таким образом поэт устанавливает связь между вакхическим разгулом и могущественной магией Медеи. Вслед за описанием этого мрачного ритуала он наспех рассказывает об убийственных деяниях, совершенных ею с момента бегства из дома варваров в Колхиде до попытки отравить Тесея в Афинах. В отличие от истории Медеи у Еврипида, где она предстает многогранной сложной героиней, борющейся с противоречивыми социальными и человеческими ценностями – материнская любовь против чести и мести, – образ Медеи у Овидия плоский. Она не борется и не испытывает эмоций (любовных или жажды возмездия)[420]. Овидий сводит ее историю к серии жутких эпизодов, где описания жестокости волнуют автора больше, чем человечность. Читатель больше не отождествляет себя с Медеей, не сочувствует ее горю. Ее история превращается в зрелище, которое забывается сразу после прочтения. Присвоение Медеи как знака женской опасности и социального хаоса делает ее одномерной: она теряет свою человечность.

В другом описании Медея является метафорой женских эмоций и насилия. Написав трагедию, в которой изображена разрушительная сила всепоглощающей страсти, великий поэт и философ-стоик Сенека использовал Медею как готовый персонаж. В его версии трагедии она нужна для того, чтобы передать роковую силу эротического желания, гнева и всепоглощающей любви[421]. Уже связанная в народном воображении с насилием, чрезмерной гордыней и коварной магией, Медея у Сенеки олицетворяет человеческую душу, терзаемую неконтролируемыми эмоциями. Сенека подкрепляет свою философскую мысль, в частности, переосмысляя характер Ясона. В более ранних интерпретациях мифа, таких как «Медея» Еврипида, четвертая «Пифийская ода» Пиндара и «Аргонавтика» Аполлония, Ясон груб и жесток. Он, бесчувственный и беспринципный, ищет союза с той женщиной, которая повысит его статус и поможет достичь целей[422]. Ясон Сенеки, напротив, движим скорее оправданным страхом перед Медеей и Креонтом, нежели безжалостным честолюбием. Заявив, что женился на царевне Креусе по принуждению, Ясон предстает заботливым, внимательным и эмоционально верным Медее (он трижды повторяет слово fides)[423]. Однако Медея относится к этому заявлению с подозрением, и вполне оправданно. Тем не менее ее ревнивый гнев и злобная месть кажутся непонятными и несопоставимыми с утверждениями Ясона о том, что он предан ей и заботится о ее благополучии.

Изображая Ясона «хорошим парнем», Сенека противопоставляет ему Медею, «злую женщину». В этом варианте ее гнев менее обоснован. Вместо того чтобы совершить высший акт самопожертвования и мести (детоубийство), как это происходит в версии Еврипида, Медея Сенеки утоляет жажду крови для собственного удовольствия. Более того, она гордится своими преступлениями и наслаждается жестокой местью:

Отрадно брата голову отсечь

И члены разрубить его; отрадно

Украсть отца священное руно

И руки дочерей вооружить

На гибель старца. Гнев, ищи добычи!

Для всех злодейств годна моя рука![424]

Медея проявляет лишь минутное сожаление об убийстве своих детей, описание которого Сенека растягивает на двадцать восемь строк. Она творит свое деяние на глазах у Ясона, несмотря на его яростные доводы о том, что это он виновен и заслуживает смерти. Таким образом, Сенека демонизирует Медею, изображает ее как жестокую до глубины души.

Образ Медеи необходим Сенеке для демонстрации идеи, что неконтролируемые эмоции очень опасны: любовь, особенно в восприятии Сенеки, – это жестокая и разрушительная сила[425]. Чтобы выполнить эту философскую и моральную задачу, Сенека использует многие топосы, которые мы видели ранее, чтобы показать опасных женщин-ведьм. Например, Медея почти сразу же ассоциирует себя со смертью и беспорядком, когда призывает хаос, инфернальные божества и души мертвецов должны стать свидетелями ее жалобы так же, как они стали свидетелями ее свадьбы. Для ритуала она использует уже привычные ингредиенты: желчь гидры, травы, обрызганные кровью Прометея, разнообразные яды. Подобно Канидии и Сагане, она распускает волосы, как менада, и босиком призывает призраки. Ей подвластны и космические силы, которые управляют природой; она может изменить порядок времен года и остановить движение небесных светил. Она даже использует собственную кровь в качестве жертвы богине смерти и магии:

Со склоненною выей тебя я зову.

Для тебя повязала я кудри мои

Погребальным венцом; для тебя потрясу

Я печальную ветвь от стигийской волны.

Для тебя поражу мои руки ножом,

Обнажив, как менада, дрожащую грудь.

Пускай моя кровь потечет на алтарь!

Привыкайте, о руки, мечи обнажать,

Привыкайте струить дорогую мне кровь!

Каплет влага святая из раненых рук.

А что слишком я часто тревожу тебя

Мольбами и чарами, ты мне прости.

Причина того, что так часто тебя

Я зову, Персеида, все та же всегда!

Всегда Ясон[426].

Сенека опирается на стереотипный образ Медеи как ведьмы, управляющей силами природы, чтобы передать стоический идеал эмоционального равновесия и принятия судьбы. Медея представляет собой контридеал; она отвергает мудрый совет Ясона смириться со своей участью, как он нехотя смирился со своей (вынужденный жениться на царевне-девственнице). Вместо этого, движимая эротической страстью, любовью и ревностью, Медея приносит гибель царству, мужу и детям. Как и Медее Еврипида, Медее Сенеки удается бежать, но в отличие от афинской версии, где крылатая колесница Гелиоса возносит ее в небо, здесь нет ощущения божественного оправдания. Повозка в пьесе Сенеки подтверждает ее звериную, демоническую природу – ее тянут змеевидные драконы, что указывает на источник яда Медеи и, возможно, на ее неконтролируемое либидо[427].

Племянник Сенеки, Лукан, также использует троп гнусного женского колдовства в эпической поэме о гражданской войне «Фарсалия». Он рассказывает о важных эпизодах кровавой борьбы между Помпеем и Цезарем, которая в конечном итоге привела к возвышению Августа и концу Римской республики. Шестая книга повествует о вымышленном эпизоде, в котором младший сын Помпея, Секст Помпей, посещает фессалийскую колдунью Эрикто, чтобы предсказать будущие события войны и судьбу Помпея и его сторонников. Лукан изображает Эрикто и ее некромантический ритуал, опираясь на римский стереотип ведьмы:

Нечестивица мерзко

Вся отощала от лет, незнакомая ясному небу.

Облик ужасный ее покрывает стигийская бледность,

Клочьями космы гнетут. Если тучи и дождь застилают

Звезды покровом своим, покидает тогда фессалийка

Склепов пустынный приют и молнии ловит ночные[428].

Эрикто не только уродлива, как Канидия и Сагана, описанные Горацием, она также собирает куски плоти с кладбищ и погребальных костров для своих некромантских ритуалов:

Любит она собирать с золою, насыщенной смрадом.