Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон

class="p1">Образ Семпронии обладает всеми характерными чертами дискурса нечестивых женщин в римской литературе: она красива и соблазнительна, использует свои чары, чтобы удовлетворить необузданную похоть, а ее поведение – мужское в своей напористости и дерзости. Как пишет Саллюстий, она вела себя дерзостно, как мужчина (virilis audaciae facinora commiserat). По этим причинам случай Семпронии является отличным «введением» в римские представления о магии. Хотя ее саму никогда не обвиняли в колдовстве, у Саллюстия присутствуют многие атрибуты, встречающиеся позднее в изображениях злых ведьм. В действительности, в дошедших до нас римских сочинениях до II века до н. э. колдуний нет. Таким образом, магический дискурс, пришедший из эллинистических источников где-то в течение этого века, объединился с существующим дискурсом о нечестивых женщинах, чтобы воплотиться в мощной стратегии демонизации и делегитимации, затрагивавшей специфические римские ценности и проблемы. К рассмотрению именно этого комбинированного дискурса о магии и хищных женщинах я сейчас и обращусь.

Mascula Libido: магия и хищные женщины в римской литературе

Вергилий – один первых римских авторов, сделавших женское колдовство литературным мотивом[381]. Например, в его восьмой эклоге изображена влюбленная дева, произносящая заклинания (carmina), чтобы вернуть расположение покинувшего ее возлюбленного. Следуя поэтическому вдохновению второй идиллии Феокрита[382], Вергилий очень подробно описывает ритуальные манипуляции и частные комментарии молодой колдуньи и ее помощника:

Воду сперва принеси, алтарь опоясай тесемкой,

Сочных вербен возожги, воскури благовоннейший ладан!

Справлю обряд колдовской, помутить попытаюсь волшбою

Здравый любовника ум: все есть, не хватает заклятий[383].

Образ девушки, колдующей, чтобы вернуть неверного избранника, придерживается модели описания, приведенной в главе 1: магия используется для защиты отношений, находящихся на грани разрушения. Подобно Деянире и Медее[384] (обеих покинули мужья), ворожея в эклоге Вергилия считает, что находится в официальных отношениях с Дафнисом, и называет его coniunx[385]. Однако некоторые детали в образе, созданном Вергилием, предвосхищают яркие черты римской репрезентации магии. Например, она присваивает эротическую магию, которую, по данным археологии, чаще всего практиковали мужчины[386]. Таким образом Вергилий маскулинизирует колдунью, подчеркивая ее вовлеченность в сексуальное преследование – мужское занятие. Более того, Кристофер Фараоне предположил, что ритуал, который она проводит, сам по себе инвертирует гендерные роли; вергилиевская дева занимается симпатической магией, в соответствии с которой она становится твердой и мужественной, а Дафнис – мягким и женоподобным[387].

Глина ссыхается, воск размягчается, тем же согреты

Жаром, – от страсти моей да будет с Дафнисом то же.

Малость посыпав муки, затепли лавры сухие.

Дафнис сжигает меня, я Дафниса в лавре сжигаю.

Дафниса вы приведите домой, приведите, заклятья![388]

Девушка стремится вызвать у Дафниса такое же жгучее желание, каким охвачена она сама[389]. Преследуя эту цель, она использует модель древних ритуалов agōgē, которые почти всегда предполагают, чтобы боги или демоны мучили объект желания, пока он не придет к любовнику и не удовлетворит его чувственные желания. Однако в данном случае есть расхождение: жертва сохранившихся заклинаний agōgē почти всегда женщина, а проситель заклинаний – мужчина. Таким образом, у Вергилия колдунья занимает типично мужскую позицию: она берет на себя роль охотника, в то время как ее возлюбленный абсолютно пассивен. Мы видим, что образ женщины из Афин V века, отчаянно использующей магию, чтобы вернуть мужа, существенно отличается от портрета сексуально напористой молодой женщины, перенимающей практики, связанные с мужским ухаживанием[390].

Начиная с восьмой эклоги Вергилия женщины, практикующие хищную эротическую магию, занимают видное место в римской литературе. Один из наиболее шокирующих ранних примеров содержится в восьмой сатире Горация из книги первой. Две старухи копаются на забытом кладбище нищих на Эсквилине в поисках костей и других некромантских ингредиентов, чтобы использовать их в любовных заклинаниях. Статуя Приапа повествует о следующей гнусной сцене:

Вредные травы и кости сбирать, как скоро покажет

Лик свой прекрасный луна, проходя по лазурному небу.

Видел Канидию сам я, одетую в черную паллу,

Как босиком, растрепав волоса, с Саганою старшей,

Здесь завывали они; и от бледности та и другая

Были ужасны на вид. – Сначала обе ногтями

Стали рыть землю; потом теребили и рвали зубами

Черную ярку и кровью наполнили яму, чтоб тени

Вызвать умерших – на страшные их отвечать заклинанья.

Вынули образ какой-то из шерсти; другой же из воску.

Первый был больше, как будто грозил восковому; а этот

Робко стоял перед ним, как раб, ожидающий смерти!

Тут Гекату одна вызывать принялась; Тизифону

Кликать другая. Вокруг их, казалось, ползли и бродили

Змеи и адские псы. А луна, от стыда покрасневши,

Скрылась, чтоб дел их срамных не видать, за высокой гробницей.

<…>

Но для чего пересказывать все? Рассказать ли, как тени

Попеременно с Саганой пронзительным голосом выли,

Как зарывали они волчью бороду с зубом ехидны

В черную землю тайком, как сильный огонь восковое

Изображение жег, и как, наконец, содрогнувшись,

Я отомстил двум мегерам за все, что я видел и слышал;

Треснул я, сзади рассевшийся пень, с оглушительным звуком,

Точно как лопнул пузырь. Тут колдуньи как пустятся в город!

То-то вам было б смешно посмотреть, как рассыпались в бегстве

Зубы Канидии тут, как свалился парик у Саганы,

Травы и даже запястья волшебные с рук у обеих![391]

Эта поэма отражает многие аспекты магического дискурса, возникшего в эпоху Августа. Подобно колдунье у Вергилия, Канидия и ее сообщница Сагана совершают симпатический ритуал, который воплощает в жизнь желаемые отношения между влюбленной ведьмой и ее жертвой. Они используют фигурки из шерсти и воска. Восковая находится в подчинении у шерстяной и рабски ожидает смерти (maior lanea, quae poenis compesceret inferiorem; / cerea suppliciter stabat, servilibus ut quae iam peritura modis). Это описание воображаемого обряда напоминает ритуальное таяние и застывание. Хотя Гораций и не говорит об этом прямо, но доминирующая фигура представляет Канидию, а податливая восковая фигура – ее желанного любовника. Подобное заклинание, предписывающее связывание и истязание образа, чтобы заполучить возлюбленного, существует с IV века н. э. В PGM 4. 296–466 содержится «чудесное заклинание для привязывания любовника». Согласно этому заклинанию, нужно слепить две фигурки из воска или глины:

…сделайте мужчину в виде Ареса, полностью вооруженного, держащего меч в левой руке