Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
Многие аспекты речи Катона в изложении Ливия отражают то, что я называю дискурсом нечестивых женщин: аристократки (или некоторые из них) показаны как развратницы, стремящиеся к власти над мужчинами, ведущие себя неподобающе и отказывающиеся от скромности и своего места в доме. Этот дискурс, риторически инвертирующий идеалы целомудренной жены, служил для демонизации как отдельных женщин, так и целых групп. К этим обвинениям может быть добавлено еще одно: отравление. Обвинения в использовании ядов (venena) выдвигались против разных римлянок, начиная с раннего периода римской истории до поздней Античности. Самые громкие и драматичные обвинения появились во время аристократических междоусобиц в ранней империи; прецедент, однако, был создан уже в 331 году до н. э., когда несколько матрон были привлечены к суду за отравление после того, как несколько видных граждан умерли от неизвестной моровой язвы (Ливий 8.18.2). Служанка донесла на них, заявив, что эти патрицианки готовят в своих домах вредоносные яды (venena). Когда их обвинили в преступлении, они предпочли выпить собственное зелье (medicamento) и умереть, чем признаться и понести наказание (Ливий 8.18.9). Ричард Бауман видит в этом малоизвестном событии раннюю форму феминистского активизма[372]. Если все произошло именно так, как описано, то эти женщины взяли ситуацию под контроль, но цель их мятежа неясна. Однако даже если этого не было на самом деле, легенда создала прецедент обвинения благородных женщин в использовании яда для достижения политических целей[373]. Таким образом, она способствовала формированию дискурса о неблагочестивых женщинах и, позднее, – обвинениям в использовании магии/яда (venena) в политических контекстах[374].
Эти два эпизода дошли до нас благодаря Ливию, который писал спустя столетия после тех событий. Поэтому его текст может отражать проблемы и взгляды его собственного времени, эпохи Августа, в той же степени, что и рассматриваемого им периода. С другой стороны, есть и другие источники, подтверждающие, что дискурс о нечестивых женщинах действительно существовал в период поздней Республики. Например, речь в защиту Целия, произнесенная Цицероном против Клодии, отлично иллюстрирует использование этого дискурса в суде. Цицерон называет Клодию проституткой (meretrix) и говорит о том, что женскую похоть следует сдерживать (muliebrem libidinem comprimendam putet)[375]. Цицерон подрывает доверие к ее обвинениям, утверждая, что они продиктованы ревностью и гневом из-за разрыва с Целием; таким образом, он сосредоточивается на ее дискредитации для защиты своего клиента[376]. Он эффектно разворачивает клеветническую кампанию против Клодии, утверждая, что она отравила своего мужа, была распутной (буквально «любовницей каждого», amicam omnium), и намекает на инцест с братом (ранее это утверждали в отношении ее младшей сестры, также Клодии, во время бракоразводного процесса с ее мужем)[377]. Цицерон создает образ аристократической роскоши, перерастающей в распутство (35, 38), возбуждая сначала зависть к Клодии, а затем и осуждение ее. Важно, что он подчеркивает сексуальную свободу Клодии, вдовы, не ограниченной мужским контролем. Кроме того, Цицерон оскорбляет Клодию, называя ее «палатинской Медеей», отождествляя с печально известной греческой колдуньей, которая в порыве страсти убила своих близких. В этой речи Цицерон объединяет основные черты того, что я обозначила как дискурс нечестивой женщины: он обвиняет Клодию в чрезмерной роскоши, сексуальных проступках, а также в отравлении. Сравнивая ее с Медеей, он добавляет аллюзию на «магию», таким образом это первое (известное) обращение к магическому дискурсу в юридическом контексте в Риме.
Как видно из речи Цицерона в защиту Целия, обвинения в отравлении часто сопровождались обвинениями в прелюбодеянии; беспокойство по поводу бесстыдства женщин шло рука об руку со страхом, что они стремятся доминировать над мужчинами. Поэтому неудивительно, что влиятельных женщин часто называли сладострастными соблазнительницами и/или прелюбодейками. История еще одной римлянки выделяется тем, как жестоко с ней обошелся Гай Саллюстий Крисп в рассказе о заговоре Катилины. Он утверждает, что Катилину поддерживали не только мужчины, но и некоторые женщины. Эти женщины, по его словам, из любви к роскоши накопили огромные долги, которые они уже не могли покрывать за счет проституции (stupro corporis), будучи немолодыми. Предположительно, этим объясняется их желание присоединиться к мятежу. Среди этих женщин была Семпрония, которую он описывает как обильно одаренную и красотой, и талантами, а также удачным браком и детьми. Она прекрасно знала римскую и греческую литературу, играла на лире и танцевала лучше, чем требуется от женщин ее статуса. Она обладала и многими другими талантами, которые, как утверждает Саллюстий, являются орудиями роскоши. Например, он приписывает ей писательский дар, остроумие и обаяние. Это описание Семпронии подтверждает то, что, как мы знаем, относится ко многим аристократкам. Она была благородного происхождения, хорошо воспитана и образованна.
Роль Семпронии в реальном заговоре совершенно неясна. Ее преступления, согласно Саллюстию, заключаются в нарушении клятвы и отказе от уплаты долгов, а также в соучастии (или свидетельстве) в убийстве. Он также прибавляет, что Семпрония испытывала настолько сильное сексуальное желание, что искала общества мужчин чаще, чем они ее. Подобно женщинам в речи Катона, выступавшим против отмены Lex Oppia, она отказывается от надлежащей женской скромности (pudor), чтобы преследовать мужчин, с которыми она не связана браком. Саллюстий утверждает, что для нее что угодно было дороже чести и целомудрия. Его описание Семпронии опирается на рассуждения о нечестивых женщинах и имеет своей целью опорочить не только Семпронию и других женщин, якобы участвующих в заговоре, но и Катилину. Ассоциирование мужчин с беспутными женщинами повторяется как троп в римских инвективах, где подчеркнуто отсутствие у мужчины здравого смысла и сдержанности. Как отмечает Энтони Маршалл, акцентированная связь с женщинами часто «служит для усиления плохого впечатления о характере и карьере мужчин», с которыми эти женщины ассоциируются[378]. Кэтрин Эдвардс также утверждает, что рассуждения о безнравственности женщин показывают их родственников-мужчин (особенно мужей и отцов) политически слабыми и женоподобными[379]. Инсинуации и обвинения женщин в сексуальных проступках и роскоши, таким образом, часто скрывают политическую и социальную конкуренцию мужчин и не должны восприниматься как прямолинейное изображение женского поведения[380]. Оно также служило метафорой политического и социального порядка в римской риторике.
