Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
Дискурс «Нечестивая женщина»
Возникновению того, что один автор назвал «парадоксом римских аристократок», имея в виду поразительную власть, богатство и влияние, которыми могли обладать некоторые римлянки в последнее столетие Республики и в период империи, способствовал целый ряд различных факторов[355]. Хотя таких женщин было мало и все они были частью истеблишмента, дискурс об опасной власти женщин, их влиянии на политику и агрессивном вторжении в мужские дела возник, возможно, уже в III веке до н. э.[356] Для того чтобы понять, на чем основывались эти опасения, прежде всего необходимо рассмотреть, как римские законы и обычаи способствовали созданию климата, в котором некоторые аристократки могли стать влиятельными в социальном и политическом плане, несмотря на законы, исключающие их официальное участие в управлении государством[357].
Римляне, как женщины, так и мужчины, находились под юридической властью своих отцов-домовладык (или дедов, если те были еще живы) до тех пор, пока последние не умирали. Контроль был тотальным и включал в себя вопросы владения собственностью и даже вопросы выбора супруга или супруги. Власть отца (patria potestas) заканчивалась и для мужчины и для женщины со смертью старшего мужчины в агнатской (отцовской) линии. После этого мужчины становились pater familias или главой семьи для своих собственных детей и внуков, а женщины – юридически независимыми (sui iuris), если они оставались под юридическим контролем отца во время брака, что было обычной практикой к концу Республики[358]. Для совершения некоторых видов экономических и правовых сделок требовалось согласие опекуна (tutor), который назначался женщине после смерти ее отца. Однако женщины sui iuris могли жить, заключать браки и принимать финансовые решения в основном по своей воле и без вмешательства мужчин. Они также сохраняли значительную степень автономии в браке, пока были живы их отцы, поскольку именно отец по закону заботился о своей дочери, ее имуществе и финансовых делах, даже когда она проживала под крышей мужа. Хотя мужчины контролировали приданое своих жен, во всех остальных отношениях собственность мужа и жены в браке оставалась раздельной, что способствовало автономии богатых римлянок как в правовом, так и в финансовом отношении[359].
Многие аристократки унаследовали значительное богатство, которым они управляли под присмотром опекуна[360]. Старейший кодекс римского права, Законы двенадцати таблиц, предоставлял сыновьям и дочерям равные доли в имуществе отца при отсутствии завещания. Этот правовой паритет способствовал финансовому равенству женщин и их влиянию в семье. Наследуя наравне с братьями, дочери были признаны экономическими игроками не только в семье, но и в обществе в целом, где их богатство могло питать большую клиентелу и способствовать политическим и социальным начинаниям[361]. Джудит Халлетт утверждает, что особые отношения римлянок со своими отцами подчеркивались общими именами[362]. Даже после замужества римские женщины продолжали действовать в интересах своего агната и становились влиятельными и могущественными посредниками в римской политике, основанной на родстве и покровительстве. Женщины могли наследовать не только за отцами, но также за братьями или дядьями, если те умерли, не оставив собственных наследников[363]. Мужья также могли завещать своим женам значительное наследство[364]. Эта возможность наследовать отличала римлянок от женщин античного мира (включая афинянок) и способствовала тому, что некоторые из них стали весьма уважаемыми и богатыми вместе с ростом римского благосостояния и могущества[365].
Однако есть свидетельства, что некоторые мужчины воспринимали независимость и состояние женщин как опасность для государства. Ливий, например, записывает ожесточенные дебаты по поводу отмены lex Oppia, который был введен в разгар Пунических войн. Закон запрещал римлянкам иметь больше половины унции золота, носить окрашенную в разные цвета одежду, ездить в повозках по Риму и по другим городам или вокруг них на расстоянии мили, кроме как при государственных священнодействиях[366]. Принятие этого закона говорит о том, что во время военных потрясений и неопределенности показная роскошь считалась неуместной, в частности женские наряды. Закон был оспорен и отменен двадцать лет спустя. События в передаче Ливия, особенно речь Катона, выступавшего против отмены закона, отражает страх перед властью женщин. Их чрезмерная роскошь стала символом нездоровья политических институтов[367]. Согласно этой речи, женщины и так обладают слишком большой независимостью и хотят еще больше господствовать над мужчинами[368]. По словам Ливия, пытаясь защитить закон, Катон использовал разнообразные риторические приемы, чтобы демонизировать женщин как соблазнительниц и обвинить в попытке поработить своих мужей: роскошь в сочетании с порочностью и желанием контролировать мужей представляли собой угрозу. Он искусно преувеличивает цель женщин, предполагая, например, что они хотят проехать на колесницах по городу, как будто празднуя триумф (triumphantes) над законом и над голосами, которые они отвоевали у мужчин:
Каким предлогом, более или менее благозвучным, прикрывается этот мятеж женщин? Мне ответят: «Мы хотим блистать золотом и пурпуром, мы хотим разъезжать по городу в повозках в дни празднеств, и чтобы везли нас, как триумфаторов, одержавших победу над законом, отвергших его, поправших ваши решения. Да не будет больше предела тратам нашим и нашей развратной роскоши»[369].
Рисуя женщин, как победоносных солдат, возвращающихся с поля битвы, Катон тем самым создает мощный и пугающий образ. В этом риторическом сценарии женщины берут на себя мужскую роль генерала-триумфатора, командующего другими и празднующего победу над иноземными врагами. Однако в данном случае враги – это римские мужчины и их законы, то есть сама Республика. Женщины узурпируют мужскую прерогативу и иным способом. Согласно Ливию, толпы женщин заполонили улицы вокруг Форума в знак протеста против закона. Тем самым они физически вторгаются в мужское политическое пространство и игнорируют свою роль внутри дома[370].
Речь Катона, согласно Ливию, сочетает в себе обвинение в попытке узурпировать мужское пространство и привилегии с претензией на сексуальную свободу. Он задается вопросом, не вышли ли они на улицу потому, что они более привлекательны на публике и для мужей других женщин, чем для своих собственных (An blandiores in publico quam in privato et alienis quam vestris estis?). Таким образом, он обвиняет женщин в том, что они используют свою
