Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон

Тебе пред всеми женами, и вот

Несчастлив я и разорен… Ты львица,

А не жена, и если сердце есть

У Скиллы, так она тебя добрее[272].

Медея нарушает естественный порядок и окончательно подтверждает свою позицию Другой, вне ценностей греческого общества. Несколько критических тем прослеживается в этой цитате. Первое и самое поразительное – это чужеродность Медеи. Дважды Ясон подчеркивает, что Медея – варварка, которую он забрал из ее варварского дома и привел в греческий дом. Она предала своего отца и убила брата – то, на что греческая женщина никогда бы решилась, особенно по личным мотивам, поскольку oikos был ее законной защитой и поддержкой. Наконец она убила собственных детей «из-за секса и брачного ложа» (euneЇs hekati kai lechous).

Ясон вновь говорит о ревности, которая неоднократно фигурирует в греческой трагедии в магическом контексте, особенно женское владение pharmaka. Чтобы устранить соперницу и наказать царский дом за дерзкое предложение ее мужу – законно женатому, по мнению Медеи, она посылает невесте пеплос, пропитанный ядом. Когда царевна облачилась в наряд, он вспыхнул и охватил огнем ее плоть[273]. Когда царь-отец пытается спасти ее, он тоже становится жертвой смолистого жгучего зелья. Он умирает, приклеившись к трупу своей дочери, оплакивая ее. Использование Медеей магии (pharmakois) функционирует здесь среди многих маргинализирующих стратегий, включая ее варварское происхождение, инверсию гендерных норм, бурные эмоции и ревность. Таким образом Медея подтверждает стереотипы женского поведения, увязывая их с коварной женской магией (pharmakeia).

Магия и ошибка в «Трахинянках» Софокла

Тема эротической ревности и женской магии также появляется в «Трахинянках» Софокла, которые, вероятно, были написаны десятью годами раньше «Медеи»[274]. Преданная жена Геракла Деянира хочет вернуть расположение своего женолюбивого мужа. Этимология имени Деяниры означает «убийца мужчин», что уже в самом начале предопределяет ее роль[275]. При этом она не выглядит жестокой или злобной героиней. На самом деле она совсем не похожа на Медею, хотя их трагедии схожи[276]. Деянира невольно становится причиной смерти мужа, которому она была безгранично предана, несмотря на его частое отсутствие и многочисленные связи с другими женщинами[277]. Деянира говорит о Геракле: «Так пахарь отдаленный свой надел / К посеву лишь и к жатве навещает»[278]. Но все меняется после последнего подвига Геракла: он становится заложником более могущественной силы – Эроса.

Деянира долгие годы ждет возвращения Геракла, не зная даже, жив он или мертв. Наконец он возвращается домой. Он посылает вперед свою наложницу, ради которой он разграбил целый город и убил всех его жителей. Вожделение Геракла к этой женщине – настоящая разрушительная сила, причем не только для ее дома, но и для дома самого Геракла. Почему-то при всей своей силе и хитрости этот великий герой не может понять, какую боль он причинит супруге. В то же время это понимает его вестник и пытается скрыть, кем на самом деле является пленница для Геракла. Повествование неоднократно сопоставляет животное и человеческое – как чудовищное и цивилизованное[279]. Геракл дважды спасал Деяниру от малоприятных ухаживаний. Первый раз – со стороны речного бога Ахелоя, который также, как и Геракл, добивался руки Деяниры, второй раз – от воспылавшего страстью к ней кентавра Несса, домогавшегося ее во время переправы через реку. В обоих случаях Геракл побеждал похоть чудовищ героической силой. Однако собственная похоть в конце концов превращает его, защитника цивилизации, в разрушительную силу, подобную той, с которой сражался[280].

Софокл ставит во многом те же вопросы мужской идентичности, которые Еврипид затрагивает в «Медее». Темы самоконтроля, правильного поведения в семье, уважения к нижестоящим и зависимым составляют центральные элементы этой трагедии – того, что происходит, когда человек не признает последствий своей власти над другими. Проблема зависимости Деяниры от Геракла и беспомощность ее и ее детей без мужа и отца повторяется снова и снова: «С тех пор как он могучего Ифита / Убил, – мы изгнаны, и здесь в Трахине / В чужих чертогах проживаем; он же / Куда исчез – не знает здесь никто»[281].

Положение Деяниры во многом похоже на положение Медеи. Она также обращается к магии в ответ на угрозу быть оставленной. Однако, в отличие от героини Еврипида, которая намеренно использует свое искусство, Деянира наивно полагает, что хитон – это любовный талисман, который поможет отвоевать любовь супруга у наложницы[282]. И хотя Деянира остается феминизированной в своей наивности и никогда не переходит на мужской язык чести или мести, как это делает Медея, она тем не менее совершает гендерную инверсию. Сама ее попытка вернуть расположение Геракла с помощью магии нарушает социальные ожидания, согласно которым эротическое желание проявляют только мужчины, а жены должны проявлять сдержанную привязанность (philein или stergein) к своим законным супругам[283]. Таким образом, не намереваясь демонстрировать мужской героизм, она, поддавшись желанию, инвертирует гендерную динамику между ней и Гераклом. Он становится жертвой ее поступка. Он вынужден причитать и плакать, как женщина, пока Деянира героически, даже эротично, лишает себя жизни, вонзая меч Геракла – символ мужской доблести и мужественности – в свой обнаженный бок, сидя на брачном ложе[284]:

…Вижу, одеяла

Она бросает на Геракла ложе.

Устлав его, сама поверх садится

И, волю дав потокам слез горючих,

«Прости, – сказала, – брачный терем мой,

Прости навеки; уж не примешь боле

Ты ввечеру под сень свою меня!»

Сказавши так, руки движеньем страстным

Расстегивает плащ она в том месте,

Где на груди застежка золотая

Красуется, и разом обнажает

Бок левый и плечо. В испуге я

Бежать пустилась, сколько сил хватало,

Чтоб о недобрых замыслах ее

Поведать Гиллу; но пока туда

И вместе с ним обратно я бежала —

Беда свершилась: застаем ее

Мечом двуострым в сердце пораженной[285].

Мужественный и сексуализированный язык, используемый для описания ее смерти, контрастирует с жалким описанием умирающим Гераклом самого себя, плачущего, как женщина:

Решись, мой сын, и пожалей меня!

Уж я ль не жалок! Точно дева с криком

Я слезы лью. А ведь никто не скажет,

Что слышал раньше плач из уст моих;

Я всякую беду встречал без стона,

Таким я был – и женщиной вдруг стал я!