Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
Еврипид предупреждает об опасности, с которой сопряжено высокомерное пренебрежение по отношению к богу виноделия и экстатического освобождения, заявляя о себе как о приверженце разума и здравого смысла. Возможно, так драматург критикует Афины, гордившиеся своей превосходной рациональностью и sōphrosunē даже в гибельном стремлении к власти, богатству и имперскому господству в Эгейском море[244]. Такая тяга к социальному контролю на самом деле приводит к дисбалансу, в то время как правильно соблюдаемые обряды и признание могущества Диониса позволяют совершить контролируемый выплеск, за которым следует возвращение к порядку. Драматическая репрезентация Еврипидом мифа о Дионисе также повторяет греческие стереотипы о женщинах: они считались более иррациональными, склонными к истерии, а также порабощенными своими эмоциями и сексуальной природой[245]. Еврипид подтверждает важность мужской сдержанности, соединяя стереотип женоподобного варвара с магом, каким его воспринимает Пенфей. Драматург вносит свой вклад в зарождающийся дискурс о магии, отождествляя ее с гендерной диверсией и социальным беспорядком.
Магия и возмездие в «Медее»
Главная колдунья в греческой и римской традиции – Медея. В драматической версии Еврипида Медея, покинутая возлюбленным, хочет отомстить, убив его новую невесту-царевну, пропитав ядом роскошный пеплос. Затем Медея собственноручно убивает своих сыновей. Эта история соблазнения, предательств и, наконец, убийства имеет все задатки захватывающего триллера, который не смогут перещеголять даже самые дерзкие голливудские продюсеры. Но этот сюжет не всегда воспроизводят именно так. Гесиод, например, ничего не говорит об убийствах, совершенных Медеей, или о том, что она практикует магию. Он повествует о ее возвращении в Иолк с Ясоном в качестве его «цветущей» (thalerēn) жены и отмечает далее только то, что она родила ему двух сыновей, Медея и Хеирона. В Коринфе существовала эпическая традиция изображения Медеи, и она весьма отличается от аттической трагедии. Фриц Граф описывает коринфскую эпическую поэму VII века, приписываемую Эвмелу, согласно которой Медея правит Коринфом как законная наследница Ээта[246]. Она случайно становится причиной смерти своих детей, отнеся их в храм Геры, где Гера обещала даровать им бессмертие[247]. Исследователь считает, что эта Медея «имеет мало общего с той Медеей, которую эпос поместил в Колхиде и Иолке. Она не занималась зельеварением и тем более другими видами магии. Как раз наоборот». Далее Граф пишет: «Если Медея, которую мы встречаем в Иолке, смогла вернуть молодость Ясону, то коринфская не смогла обессмертить даже собственных детей»[248]. Мартин Уэст в недавнем исследовании утверждал, что образ Медеи в коринфском эпосе – попытка согласовать местный культ богини по имени Медея и печально известной колдуньи из легенды:
В основе лежит коринфский культ умерших детей, чья гробница была расположена на территории храма Геры. Вполне вероятно, что эти умершие дети первоначально были сыновьями местной богини Медеи, которая не имела ничего общего с Медеей из легенды об аргонавтах. Это совпадение привело к тому, что в коринфском сюжете появился Ясон. Как только культ укрепился, Медея больше не играла никакой роли. Она уходит и передает трон Сизифу, сыну Эола[249].
Павсаний сообщает, что коринфяне убили детей Медеи в отместку за то, что та погубила их царевну. После они воздвигли памятник, чтобы искупить свое преступление[250]. Некоторые ученые полагают, что Еврипид выдумал ее варварское происхождение и ввел самый ужасный элемент – детоубийство – в ее биографию, чтобы драматически подчеркнуть ее инаковость[251].
Наиболее распространенный вариант мифической биографии Медеи включает ее родство с Гелиосом и Цирцеей[252], ее детство в качестве принцессы Колхиды и навыки зельеварения[253]. Когда Ясон прибывает с аргонавтами на ее остров, он соблазняет деву, чтобы она предала свою семью и помогла ему захватить золотое руно ее отца[254]. Как и Цирцея, Медея описывается искусной в обращении со всеми видами трав (pampharmakou) и использующей свои знания, чтобы защитить Ясона волшебными притираниями и зельями во время его битвы за золотое руно. Чтобы сбежать с Ясоном и его трофеем, она убивает собственного брата[255]. После их возвращения в Иолк Ясон вручает своему дяде-узурпатору Пелию желанный предмет, Медея же обманом заставляет дочерей Пелия убить отца с помощью магии, которая, по их мнению, омолодит его. К тому времени, когда сюжет приводит Медею в Коринф, место действия трагедии Еврипида, она уже накопила длинный список убийств и магических вмешательств. Именно на репутацию колдовства и насилия опирается Еврипид в своей интерпретации[256].
Еврипид излагает более поздний период жизни Медеи и Ясона; они уже пережили путь из Колхиды, нанесли злополучный визит Пелию и произвели на свет двоих детей. В это время они живут как респектабельная семейная пара, далекая от авантюр ранних лет их совместной жизни. Так было до тех пор, пока Ясон не объявил о своих планах жениться на принцессе Коринфа и бросить Медею. Медея остается нежеланной изгнанницей, она лишена семьи, которая могла бы ее принять, поскольку по приказу Ясона она убила своего брата и отдалилась от отца[257]. В законодательном контексте классического афинского права Медея оказывается в худшем для женщины положении – одинокой и не защищенной никакими законами[258].
Это создает контекст для открывающей сцены «Медеи»: кормилица выходит из дома, оплакивая прибытие «Арго» в Колхиду и бегство Медеи в Иолк: «Владычица не приплыла, Медея, / Ясона полюбив безумно»[259]. Кормилица описывает сердце Медеи как ekplageis, в значении «безрассудное», «охваченное паникой». Таким образом, в первой же сцене Медея представлена как женщина, управляемая эмоциями и в какой-то мере «утратившая разум»[260]. Темы самообладания (sōphrosunē) и разума затрагиваются на протяжении всей пьесы, порой иронически, составляя центральный элемент афинской рефлексии.
Еврипид обыгрывает
