Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
Эти библейские термины обозначают различные специфические иноземные практики, запрещенные для израильтян, но они не передают смысл дискурсивной формации, эквивалентной магии. Нет указаний на то, что эти практики сами по себе отличались от аналогичных практик израильского священства. Напротив, Джефферс утверждает, что израильские и иноземные практики, по-видимому, рассматривались как примерно эквивалентные. Израильские священники и пророки действовали в том же качестве и, возможно, с использованием тех же технологий, что и их коллеги из соседних стран. Петер Шефер приходит к аналогичному выводу; он утверждает, что Танах полон примеров, когда израильтяне нарушают границу между магией и религией, указывая на то, что «понятие магии как чего-то отличного от религии, похоже, чуждо еврейской Библии»[192]. Эта эквивалентность ритуальной практики, несомненно, объясняет яростные обличения, которые библейские авторы выдвигают против иноземных конкурентов. Скорее всего, этим также можно объяснить истории об израильтянах, превосходящих иноземцев божественной силой (Исх. 8) и прорицательскими способностями (Быт. 41; Дан. 1:20, 2:19–24, 4:16, 5:11–12).
Когда в древнееврейской мысли и языке появилось понятие магии? Книга Даниила демонстрирует, что дискурс инаковости, сопоставимый с греческим дискурсом магии, развивался в период после Вавилонского плена. Другие свидетельства указывают на эллинистический период: согласно еврейским писаниям этого периода, магия была дарована человечеству (в частности, женщинам) падшими ангелами из Бытия 6:1–2. Примечательно, что самая ранняя версия этого повествования, Первая книга Еноха (Книга Наблюдателей, III в. до н. э.), не содержит упоминаний о запретном знании ангелов в терминах одной категории – магии, и в ней также не подчеркнута особая роль женщин[193]. Скорее, проговорены конкретные виды запрещенных знаний: обрезание корней, заклинания, гадание. Однако в более позднем греческом переводе текста (ок. I в. до н. э.) взаимосвязь пола и магии усилена. Именно в это время в еврейской литературе появляются представления о ложных пророчествах, тесно связанных с магией. Иными словами, хотя Танах содержит множество запретов на чужие религиозные практики, дискурс Другого, охватывающий совокупность угрожающих действий, появился лишь в эллинистический период и, как я полагаю, свидетельствует о греческом влиянии. До контакта с греками дискурс инаковости обозначался через «блуд» (zenut): участие в иноверных ритуалах осуждалось как неверность и прелюбодеяние. В позднеантичной еврейской литературе, например в Вавилонском Талмуде, появляется дискурс, идентифицируемый как магия. Но он встречается гораздо чаще в высказываниях палестинских раввинов, живших в эллинистическом окружении, чем у их вавилонских коллег. Вавилонские мудрецы, напротив, выражают отношение, больше похожее на встречающееся в библейских писаниях до Вавилонского плена, а именно: наши ритуальные технологии превосходят их.
Этот обзор позволяет предположить, что, хотя определенные виды ритуальных практик запрещались как чуждые или вредные на протяжении всей истории человечества, формулирование широкого политетического дискурса магии в целях классификации и контролирования людей имеет конкретную историю. Понятие магии возникло в греческой культуре где-то между VI и V веками до н. э.; оно четко идентифицируется как дискурс Другого в литературе V и VI веков, включая драму, философию, медицинские трактаты и судебные речи. Путем распространения эллинистической культуры магия стала общим дискурсом в древнем Средиземноморье, преодолев границы и языки. Дискурс действовал не только как семантическое поле, вбирая в себя существующие в разных языках термины, но и способствовал развитию магии как ритуальной практики. Сохранившиеся папирусы, таблички с проклятиями и другие артефакты свидетельствуют о том, что некоторые люди действительно занимались практиками, соответствовавшими представлениям их культуры о магии. Кроме того, практикующие, по-видимому, иногда использовали стереотипные представления о магии, считая, что те имели подрывной потенциал по отношению к институтам власти в своей культуре. Это не значит, что все или даже большинство практик, обозначенных как магия (древними или современными комментаторами), представляли собой «магию» для практикующих. Тем не менее кажется очевидным, что некоторые люди опирались на дискурс магии для формирования собственных практик. Несмотря на широкое распространение этого дискурса по всему античному Средиземноморью, представления о магии отражают конкретные локальные проблемы. Магия не универсальна; она действует специфическими и контекстуальными способами. Поэтому в следующих главах я обращаюсь именно к изучению местных магических представлений.
Глава вторая
Варвары, магия и конструирование Другого в Афинах
Краткий обзор античной терминологии в предыдущей главе позволил предположить, что V век в Греции стал переломным: именно тогда формируется дискурс магии. Этот исторический период был отмечен двумя определяющими войнами (с Персией и позднее между Афинами и Спартой), развитием демократии как формы правления, а также взлетом и падением Афин. В условиях зарождающейся демократии и имперского благосостояния также был актуален вопрос о гражданстве, что заставило ввести в действие новое законодательство: отныне гражданином считался только тот, у кого оба родителя были афинянами. Эти события, как я предполагаю, способствовали конкретизации магии как дискурса инаковости в греческом обиходе. Последствия этих событий отразились в наследии магического дискурса в западной истории.
Возникновение магии как дискурса инаковости
Ионийское восстание, поддержанное Афинами, усилило конфликт между персидской экспансией и афинской независимостью. В 490 году Персия напала на Аттику, но была отброшена афинской армией гоплитов в битве при Марафоне. Эта победа над гораздо более многочисленными и, казалось, непобедимыми персидскими войсками укрепила веру афинян в демократию и недоверие к аристократам[194]. Хотя демократические основы заложил двадцатью годами ранее еще Клисфен, именно в период после второй успешной победы над Персией при Саламине в 479 году доверие к демократии начало расти. В результате демократия и специфические культурные характеристики, связанные с ней (такие, как рациональность, социальное равенство и справедливость), постепенно начинали играть все более важную роль в афинской самоидентификации на протяжении всего V века[195]. Кроме того, в середине V века (451–450 г. до н. э.) было принято новое законодательство, изменившее порядок определения гражданства. Согласно этому закону, приписываемому Периклу, гражданином считался лишь мужчина, рожденный от двух афинских граждан. Сексуальное целомудрие женщин и законность детей все чаще становились предметом общественного беспокойства и причиной уязвимости для разных людей. Некоторые представители аристократии, например у которых матери происходили из знатных семей других городов, вдруг оказались бесправными[196]. В свою очередь, мужчина, который публично признал своими детей от неместной любовницы, внезапно мог обнаружить, что они лишены гражданства. Широко распространено
