Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
Maleficium, буквально «преступление» или «злой поступок», все больше ассоциируется с магией, пока окончательно не становится ее синонимом. Этот фрагмент «Апологии» Апулея прекрасно освещает противоречивую коннотацию слова magia во II веке. Магия могла означать как древнее и почтенное поклонение богам, так и опасные ритуалы. Чаще в ходу было второе, «вульгарное» значение[172]. Опираясь на лексические данные, Ривз приходит к выводу, что ко II веку, когда Апулей был вынужден защищаться от обвинений в использовании магии, существовала широкая политетическая концепция магии. Помимо заклинаний (carmina) и яда (venenum), концепция включает в себя также и отклонения от легитимных религиозных практик, гораздо более приближаясь к фрэзеровскому пониманию магии[173]. Следует также включить в обсуждение терминологии слово saga, означающее «мудрая женщина», но приобретшее коннотацию «сводница», а также «ведьма». Как подчеркивает Мэтью Дики, в латинских элегиях эти две фигуры часто объединены в одном персонаже. Тибулл, например, описывает магический ритуал, который чародейка (saga) совершает для его возлюбленной, чтобы та не попалась на прелюбодеянии. Проперций создает аналогичный образ с помощью другого слова: docta, когда он гневно изображает сводницу своей любовницы злой колдуньей[174]. Видимо, она подговорила возлюбленную поэта принять более выгодных клиентов, а не бедного, пусть и страстного, стихотворца. Мэтью Дики отмечает, что saga обычно обозначала старую женщину и, таким образом, использовалась в качестве оскорбления[175].
Существует точка зрения, будто греческое представление о магии в римскую мысль привнесла александрийская поэзия[176]. Ричард Гордон, например, предполагает, что «устойчивое мнение» о магии (то есть негативное, приближающееся к фрэзеровскому определению) сложилось только в эллинистический период и оттуда попало в Рим[177]. Дики убедительно показывает, что понятие магии было привнесено из Греции в Рим в эллинистический период[178]. Однако именно в эпоху Октавиана Августа наблюдается повышенный интерес к магии среди римлян, проявляющийся как в богатой литературной продукции, посвященной этому предмету, так и в применении этого дискурса в качестве формы социального контроля. Начиная с правления Тиберия обвинения в магии, часто в сочетании с другими преступлениями, такими как консультации астрологов, фигурируют в политически мотивированных судебных процессах, заканчивавшихся казнью или изгнанием. Астрологи и маги также были запрещены на Апеннинском полуострове во времена правления Тиберия и Клавдия. Ко II веку н. э. понятие магии расширилось до религиозных отклонений и могло преследоваться как maleficia в соответствии с Lex Cornelia de sicariis et veneficiis[179]. В этот период, как отмечает Рамзи Макмаллен, маги стали рассматриваться как угроза для империи, что приводило к периодическим чисткам среди магов и астрологов[180]. Таким образом, магия в римской мысли стала функционировать как универсальное обозначение для широкого спектра ритуальных практик, которые считались опасными или подрывными[181]. Обвинения в магии могли быть выдвинуты против различных групп, включая, например, христиан, которых считали не-римлянами, но которые считали себя практикующими законные формы почитания и утверждали, что не представляют угрозы для общественного блага[182]. Таким образом, обвинения в занятиях магией в Риме отражают социальное положение и восприятие того, кто выдвигает обвинения, и не могут иметь абсолютного или объективного референта.
Иврит
В Танахе многие иностранные религиозные практики рассматриваются как запрещенные, но остаются влиятельными и даже привлекательными. Эти практики обозначены во Второзаконии 18:9–14 различными терминами, такими как qosem, menahesh и mekhashef, – все они имеют значение магии в смысле, сходном с греческим и римским. Проблема с определением магии и последующим выделением этих практик из древнееврейской религии в библейский период заключается в том, что в значительной степени многие из этих действий идентичны легитимным. Брайан Шмидт утверждает, что большинство запрещенных во Второзаконии практик (включая детские жертвоприношения) изначально были частью культа Яхве[183]. Они были запрещены после реформ Иосии VII века до н. э. Но, согласно библейской традиции, этот запрет был перенесен на фигуру Моисея и Тору, которую он получил на Синае. Осуждая подобные обычаи как «чуждые» и связывая их с хананеями, которые, согласно Библии, были изгнаны из земли по завету между Яхве и Израилем за идолопоклонство и аморальность, авторы Второзакония легитимизировали реформы Иосии[184]. Следует обратить внимание, что хананеи осуждаются не за магические практики, а за практики чуждые. Ничто само по себе (несмотря на детские жертвоприношения) не оправдывает запрет, кроме их предполагаемой связи с другими божествами.
Даже те практики, которые одобряются Библией, имеют поразительное сходство с теми, что идентифицируются как чуждые. Однако это сходство стратегически важно, чтобы подчеркнуть превосходство Яхве перед конкурирующими богами других народов. Например, в Быт. 41:8 Иосифу удается истолковать сон фараона, в то время как египетские жрецы-гадатели (hartummei mitzrayim) терпят неудачу. Слово hartummim переводится как «волшебники», однако из контекста следует, что они ничем не отличаются от Иосифа, за исключением того, что Иосиф преуспел в толковании, продемонстрировав силу Яхве управлять человеческой судьбой через чуму, голод и вещие сны[185]. В книге Даниила hartummim снова появляются в качестве толкователей снов в истории, явно зависящей от рассказа Иосифа из Бытия (глава 41). Однако они появляются вместе с другими специалистами по гаданиям (ashafim, mekhashefim, kasdim), включая астрологов (gazrin), которые составляют класс «вавилонских мудрецов» (hakimi bavel). Подобное смешение терминологии, обозначающей различные типы иностранных религиозных деятелей, позволяет предположить, что во время создания книги Даниила 1–6 (персидский или раннеэллинистический период) происходит процесс семантического объединения, подобный произошедшему с греческими терминами magos, epoaidē и goēs. Как утверждает Энн Джефферс:
Поразительно, что hartummim упоминаются в этом списке наряду с другими магами несмотря на разницу их функций. Подобные перечисления (см. также Дан. 2:27; 5:11) производят впечатление путаницы в терминах[186].
Другой термин, который обычно переводят как «магия», но чаще как «колдовство» из-за его связи с женщинами (Исх. 11:17), также не поддается простому определению. Согласно Энн Джефферс, mekhashefim «фигурируют в списке практик и занятий, которые являются „мерзостью“ для Яхве (Втор. 18:12) из-за их языческих корней»[187]. По этому упоминанию невозможно определить точный характер запрещенной деятельности. Некоторые ученые предполагают, что mekhashefim – это прорицатели, поскольку «qosemim и me'onenim снова упоминаются в четырнадцатом стихе и противопоставляются истинным пророкам»[188]. Иеремия (27:9) обвиняет keshafim в том, что они лжепророки, закрепляя таким образом представление о том, что keshafim являются своего рода прорицателями. Михей (5:12–13) угрожает отсечь keshafim вместе с me'onenim (прорицателями)
