Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон

мнение, что этот закон оказал глубокое влияние на жизнь в Афинах того периода. Продолжающиеся войны с Персией также привели к ухудшению отношения афинян к персам и, соответственно, к «варварам» в целом. Они стали не просто иностранцами, а врагами. Как утверждает Эдит Холл:

Читатели из западного мира конца XX века не представляют себе ни силу эмоций, которые могли вызвать размышления о Персии, ни глубину концептуальной пропасти, которая, как считалось, зияла между Западом и Востоком. Не менее важно и то, что поражение Персии примерно совпало с утверждением демократии Клисфена. Стремление афинян оттеснить Персию было концептуально неотделимо от их желания защитить свою политическую систему[197].

Холл демонстрирует, что «дискурс варварства» возник в этот период в весьма трагических обстоятельствах и служил в том числе для утверждения идеологии империализма[198]. Персы стали ассоциироваться с тиранией, упадочной изнеженностью, жестокостью и хаосом[199]. Я считаю, что магический дискурс возник в этот период как неотъемлемая часть нового дискурса варварства. Mageia – религия врага Афин, Персии, – теперь также приобрела ассоциации с различными характеристиками и практиками, которые афиняне считали негреческими и варварскими. Таким образом, в то время, когда афиняне продвигали и фактически формировали новую идентичность в результате новых политических и военно-экономических обстоятельств, возникло семантическое звено, отражавшее новый дискурс инаковости и оттенявшее афинские ценности и добродетели[200]. Магия начала символизировать угрожающего Другого.

Судя по археологическим данным, именно в V веке появился новый вид ритуальной практики, или, возможно, он просто распространился шире[201]. Эти ритуалы, известные как katadesmoi (связывающее заклинание), сковывали человека (katadein) с помощью изображения или другого объекта-посредника (иногда просто куска свинца, проткнутого гвоздем). Многочисленные параллели в аккадских текстах позволяют предположить, что этот тип ритуала пришел из Месопотамии в конце архаического периода, когда в Грецию из Ассирии прибывали странствующие ремесленники и волхвы[202]. Наиболее распространенной формой этого ритуала была свинцовая табличка, на которой выгравировали имя жертвы. В простейшем виде имя человека могли просто выцарапать гвоздем и дать словесное указание связать этого человека, по-видимому, этого было достаточно[203]. Затем табличку с проклятием помещали в пограничное (liminal place) пространство, связанное с хтоническими божествами, например в колодец или в могилу человека, умершего насильственной смертью (biaiothanotos)[204]. В более сложных вариантах призывались конкретные боги, определялся вопрос, и совершающий ритуал просил сделать жертву холодной и бесполезной, как свинец или труп в могиле[205]. Чаще всего эти заклинания использовались в ситуациях соперничества: либо мужчины боролись за внимание возлюбленной, либо деловые оппоненты, либо политические, юридические и спортивные соперники, стремящиеся ослабить способности конкурента и тем самым получить преимущество[206]. Такое поведение было естественным для агонистического общества, где честь одного человека или семьи возвышалась за счет других и честь же определяла социальное положение, политическое влияние и экономическое благосостояние[207].

Поскольку об этих ритуалах довольно много написано, мое обсуждение не претендует на исчерпывающую полноту. Я скорее описываю их, чтобы лучше понять, как ксенофобские стереотипы и специфические ритуальные практики соединились в V веке в культурный конструкт, который я обозначила как магический дискурс. Я предполагаю, что, хотя katadesmoi стали квинтэссенцией магии в греческой мысли, эти практики сами по себе не должны априори считаться магическими[208]. Такой подход предполагает существование и обоснованность категории, которая, как я надеюсь показать, развилась в ответ на появление этих практик в определенном политическом и социальном климате. Представляется, что ионийские греки познакомились с разнообразными ближневосточными ритуальными технологиями в архаический период[209]. Некоторые из этих технологий были преобразованы и стали частью греческой традиции, например гепатоскопия и очищение от вины кровью путем жертвоприношения (свиньи)[210]. Другие вошли в народную практику, но оставались периферийными и «чужими», как, например, использование табличек и статуэток для проклятия. После Персидских войн эти практики (обоснованно или нет) стали частью стереотипного представления о варваре-иноземце, распространившегося на волхвов, что объяснялось возросшей ксенофобией. Эти два компонента в сочетании с другими существующими в греческой мысли понятиями, такими как farmakeia, epōidos и goēteia, объединились в мощную и долговечную конструкцию: магию.

Помимо их вероятного иноземного происхождения, существует множество причин, по которым katadesmoi казались грекам классического периода подрывными или опасными. Многие katadesmoi нарушают культурные обычаи и табу и предполагают, например, осквернение могилы. Таким образом, нарушается уважение к мертвым, которое было важно для греческой культуры и благочестия (eusebia)[211]. В большинстве katadesmoi обращаются к хтоническим божествам, вроде Гекаты, которая в классический период отождествлялась с подземным миром, колдовством, опасностью и смертью. Люди оставляли ей жертвы на перекрестках дорог, вдали от дома, чтобы удержать ее и полчища беспокойных духов в узде[212]. Теофраст, например, высмеивает суеверного человека, который требует ритуального очищения после того, как увидел на перекрестках фигурки Гекаты, увешанные чесноком. Автор трактата «О священной болезни»[213] описывает ночные кошмары как страх нападения (epibolas) со стороны Гекаты. Таким образом, обращение к Гекате в katadesmoi было определенным способом привлечь могущественные и потенциально опасные силы, столкновения с которыми человек обычно стремился избежать. Ритуалы в ее честь предполагали не поклонение или призывы, а задабривание или очищение (katharsion) в попытке отгородиться от нее и ее странствующих призраков. Katadesmoi также часто обращаются к душам умерших насильственной смертью: движимые завистью или местью, безвременно умершие в Древней Греции, подобно призракам в современных легендах, стремились причинить вред живым, вызывая болезни или чуму[214]. Katadesmoi задействовали опасные силы, нарушали культурные табу и вызывали ритуальное загрязнение (miasma), которое отрезало практикующего от богов Олимпа и благ, которые они даровали[215]. Власть, полученная с помощью такого рода ритуальных инверсий и диверсий, возможно, предлагала действенный способ одержать победу над соперниками в состязаниях, характерных для греческой жизни. Но в то же время практикующий эти ритуалы занимал заведомо антисоциальную позицию[216]. Таким образом, таблички с проклятиями и связывающие заклинания внесли свой вклад в становление магического дискурса.

Платон, например, относит связывающие заклинания (katadesesi) к числу вредоносных практик, подлежащих наказанию. Кроме того, под заголовком pharmakeia (буквально «использование лекарств») Платон перечисляет как яды (которые вредят телу физически), так и практики, которые вредят людям психологически. Среди них он называет: «обман» (manganeiais), «заклинания» (epōdais) и «связывающие заклинания» (katadesesi) (Leg. 933a.) Он также описывает пугающую практику оставлять вылепленные из воска изображения на перекрестках, в дверных проемах и в гробницах, местах, посвященных Гекате и ее беспокойным духам[217]. Описание этих занятий у Платона во многом соответствует тому, что мы знаем о katadesmoi из