П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 2. Аграрная реформа - Сергей Алексеевич Сафронов

как громадная печь, и за день нагревалась так, что по ночам не остывала. Местами на южных склонах появились такие трещины в земле, что в них свободно проходила нога. Хлеб почти весь пропал, травы были так плохи, что местами их совсем не косили… Положение народа было действительно ужасно. Страшно было подумать и представить себе, что впереди еще целый длинный год и все… были уже теперь без хлеба. А жара все пекла… В полях было голо, как в пустыне»[384]. Современник этих событий Д.И. Нацкий, проживавший в то время в г. Ельце, писал: «Осень 1890 г. … была сухая. Все ждали дождя и в сухую землю боялись сеять озимые хлеба (пшеницу) и, не дождавшись, стали сеять во второй половине сентября. Они почти нигде не взошли. Зима была очень малоснежная. С первым весенним теплом снег быстро сошел, и сухая земля не насытилась влагой, а дождя не было. До 25 мая стояла страшная засуха. В ночь на 25 мая я услышал журчание ручейков на улице и очень обрадовался. Утром обнаружилось, что прошел не дождь, а снег, сильно похолодало, и снег сошел только на следующий день, но было поздно, и угроза неурожая стала реальной. В наших краях десятина дала только один крестец (1/4 копны, равной тринадцати снопам) ржи, да и то пополам с лебедой, с мелким колосом и тощим зерном»[385].

В результате засухи в 1891 г. урожай в 50 губерниях России был собран в среднем на 15 % меньше. Наиболее пострадали от неурожая Воронежская (меньше на 69 %), Вятская (20 %), Казанская (67 %), Курская (25 %), Нижегородская (39 %), Орловская (18 %), Пензенская (49 %), Оренбургская (73 %), Рязанская (46 %), Самарская (55 %), Саратовская (47 %), Симбирская (57 %), Тульская (35 %), Пермская (23 %), Тамбовская (56 %), Уфимская губернии (30 %) и Область Войска Донского (47 %), всего – на 45,4 %[386]. В хорошие годы эти губернии давали больше половины урожая Европейской России. Всего голодом были постигнуты 16 губерний Европейской России и Тобольская губерния в Сибири с населением в 35 млн человек; особенно пострадали Воронежская, Нижегородская, Казанская, Самарская, Тамбовская губернии.

По сведениям В.А. Оболенского, «в течение всего лета шли сессии чрезвычайных земских собраний. Земства били тревогу по поводу наступавшего голода, исчисляли размер потребных для обсеменения полей и продовольствия населения ссуд и возбуждали перед правительством соответствующие ходатайства. В Петербургских канцеляриях смотрели на дело совершенно иначе. Считали, что земцы в значительной степени преувеличивают размеры неурожая, и земские ходатайства либо отвергались, либо удовлетворялись с большой урезкой просимых ссуд. Заволновалась печать. В газетах прогрессивного лагеря помещались корреспонденции и статьи о грозящем России голоде; правая пресса, прислушиваясь к настроениям канцелярий, наоборот, доказывала, что все обстоит благополучно. К осени стали появляться определенные сведения о начавшемся голоде, о пухнувших и умиравших от голода людях, распродававшемся за бесценок скоте. Приезжие из провинции привозили с собой образцы "голодного" хлеба черно-зеленого цвета, приготовленного из смеси муки, отрубей, лебеды, мякины и пр. Правительство, однако, упорно отрицало наличность бедствия. Рассказывали, что Александр III категорически заявил: "У меня нет голодающих, а есть только пострадавшие от неурожая". Голод перешел на нелегальное положение»[387].

По воспоминаниям журналиста А.С. Панкратова, «началось все просто, обычно. Как всегда у нас. Сначала статистические данные… Потом, как первые одинокие капли летнего дождя, три осторожных корреспонденции из театра ужасов… Вверху… принимали свои меры. Газетам "не дозволялось сгруппироваться под общей рубрикой известий о неурожае и явлений, происходящих от оного", "воспрещалось печатать какие-либо воззвания в пользу голодающих". А в 1892 г. даже было предписано "воздержаться относительно необходимости устроить пышную встречу американским судам, везущим хлеб для голодающих". Цензура стала беспощадно вычеркивать из газетных столбцов слова "голод", "голодные", "голодающие"; корреспонденции, запрещенные в газетах, ходили по рукам, в виде нелегальных листков, частные письма из голодающих губерний тщательно переписывались и распространялись. Словом, создалась целая «нелегальная литература», посвященная голоду»[388]. «Александра III раздражали упоминания о „голоде“, как слове, выдуманном теми, кому жрать нечего. Он высочайше повелел заменить слово „голод“ словом „недород“. Главное управление по делам печати разослало незамедлительно строгий циркуляр», – писал известный адвокат-кадет О.О. Грузенберг. «К слову, за нарушение циркуляра можно было совершенно не в шутку сесть в тюрьму. Прецеденты были»[389]. «Однако сведения о голоде проникали и в заграничную прессу, да и в России замалчивать его стало совершенно невозможным. Правительству пришлось уступить»[390]. Л.Л. Толстой подтверждал, что осенью 1891 г. «и в обществе, и в печати шли толки о наступившем и угрожавшем еще худшими бедами голоде… В октябре картина голода стала для всех еще яснее»[391].

Осенью 1891 г. правительство решило проверить реальное наличие запасов в системе продовольственной помощи. Результаты оказались пугающими. В 50 губерниях Европейской России налицо оказалось только 30,5 % от нормативного запаса зерна; в 16 пострадавших от неурожая губерниях ситуация была еще хуже – там имелось только 14,2 % от нормы. В Казанской, Оренбургской, Рязанской, Самарской, Тульской губерниях имелось менее 5 % от нормы, то есть общественные сельские магазины были полностью пусты. Небывалый масштаб голода 1891–1892 гг. весьма озадачил как государственные структуры, так и общественность. Надо сказать, что на внешнем рынке в предшествующие годы сложилась отличная конъюнктура, посему озабоченный поддержанием торгового баланса и высоких цен на хлеб министр финансов И.А. Вышнеградский поощрял вывоз и долгое время противился принятию каких-либо ограничительных мер (на которых настаивал, к примеру, его заместитель А.С. Ермолов). Видимо, популярная фраза «недоедим, но вывезем» (в дореволюционной версии: «Сами не будем есть, а будем вывозить!»), приписываемая министру, родилась именно из-за этой его политики. Земства спешно принялись закупать хлеб у торговцев, причем поднятая ими суматоха привела к резкому взвинчиванию цен на хлеб. Затем вышла на первый план проблема доставки продовольствия: в августе 1891 г. тысячи железнодорожных вагонов, полных зерна, были направлены в голодающие районы, однако из-за недостаточной развитости железнодорожной сети и большого количества составов возник кризис, выразившийся в «закупоривании» транспортных артерий и общей перегрузке железных дорог. Для разрешения трудностей были назначены специальные уполномоченные из числа военных. Правительство принимало энергичные меры: так, на закупку хлеба и выдачу ссуд населению за 1890–1892 гг. было выделено в общей сложности 152,3 млн руб., на которые закуплено около 1,7 млн тонн продовольствия, дополнительно 7 млн руб. поступило из губернских и общественных продовольственных капиталов. Осенью Министерство внутренних дел получило чрезвычайные полномочия для оказания помощи пострадавшим