Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935 - Василий Элинархович Молодяков
Вацлав Воровский
Соглашение стало победой советской дипломатии. Одержал ее 50-летний Вацлав Воровский, сын польского инженера из Москвы и революционер с четвертьвековым стажем, в котором были конспиративные квартиры и стачки, тюрьмы и ссылки, эмиграция и бесконечные внутрипартийные «объединения» и «размежевания». Воровский был лично близок к Ленину, отличался разносторонним образованием и еще до революции получил известность как большевистский публицист и литературный критик, темпераментный, но догматичный. В 1915 году он переехал в Стокгольм — официально по делам немецкой фирмы «Сименс-Шуккерт», в которой служил инженером и заводами которой в России, переданными с началом мировой войны под государственный контроль, руководил… его старый знакомый — большевик и будущий нарком Леонид Красин. После Февральской революции Воровский стал фактическим руководителем Заграничного бюро ЦК РСДРП, контролируя партийные финансовые потоки. Поэтому с его именем связывают изрядно запутанный вопрос о «золотом немецком ключе большевиков», которого мы здесь касаться не будем, — он требует отдельного разговора.
Придя к власти, большевики официально назначили Воровского полномочным представителем (полпредом — это слово заменило буржуазное «посол») в Швеции и по совместительству в Дании и Норвегии. Точно так же полпредом был назначен живший в Англии Литвинов, но никто их официально не признал. Воровский продолжал жить в шведской столице, аккумулируя на банковских счетах средства на «мировую революцию», но в 1919 году был вынужден возвратиться в Москву, где возглавил Государственное издательство. На переговоры в Италию его отправили как образованного, знающего европейские дела и в то же время «стопроцентно надежного» человека. Вацлав Вацлавович с поручением справился и 16 января 1922 года был официально назначен полпредом в Риме.
Итальянское правительство на переговорах представлял глава внешнеполитического ведомства, что свидетельствовало не только об их официальном характере, но и о высоком статусе. Сорокавосьмилетний маркиз делла Торретта был опытным дипломатом, служившим как в центральном аппарате МИД, так и в зарубежных столицах. В 1917 году он возглавлял итальянскую торговую миссию в Петрограде, а с 17 ноября — итальянское посольство в ранге поверенного в делах. Большевистскую революцию он видел своими глазами, в восторг от нее не пришел, но взял на себя переговоры с эмиссаром красной Москвы, которые успешно завершил.
Следующим этапом постепенно налаживавшихся отношений между Советской Россией и Италией стала Международная экономическая конференция в Генуе, открывшаяся 10 апреля 1922 года. Ей предшествовало совещание Верховного совета Антанты в Каннах в январе 1922 года. Принятая там резолюция признала существование различных форм собственности, различных политических и экономических систем, что для того времени было революционным шагом. По инициативе британского премьера Дэвида Ллойд-Джорджа союзники пригласили РСФСР в Геную, рассчитывая, что делегацию возглавит Ленин как глава правительства. Предложение было принято. Владимир Ильич отдал много сил подготовке к конференции, но не рискнул ехать из-за ухудшавшегося состояния здоровья. Вместо себя он послал снабженного всеми необходимыми полномочиями Чичерина, будучи уверен как в его способностях, так и в его преданности, тем более что принципиальных разногласий между ними не было. В большую делегацию входили Красин как нарком внешней торговли (одновременно полпред и торгпред в Англии, с которой он уже подписал торговое соглашение), Литвинов как заместитель Чичерина и многие другие, а также руководители еще не объединившихся в единое государство советских республик, начиная с председателя Совета народных комиссаров и наркома иностранных дел Украины Христиана Раковского, будущего полпреда в Лондоне и Париже.
Советская делегация в Генуе. 1922
С чем большевики прибыли на международную экономическую конференцию? С лозунгами мировой революции и чемоданами пропагандистской литературы? Отнюдь нет. «Мы должны как марксисты и реалисты, — писал Чичерин в феврале 1922 года Ленину, — трезво учитывать сложность нашего положения. Наша дипломатия преследует в конечном счете производственные цели. Нашу внешнюю политику мы постоянно характеризуем как производственную политику, ставящую себе целью способствовать интересам производства в России. Если сегодня именно эти производственные цели являются для нас наиболее актуальными задачами момента, мы не должны упускать из виду, что какие бы то ни было выступления революционного характера будут идти с этими целями радикальнейшим образом вразрез. Мы должны все время иметь в виду, что именно эта купеческая деятельность есть основное содержание нашей задачи в Генуе». Сам Ленин раскрыл смысл предстоящей конференции и сущность советской позиции в тех же самых выражениях, пока непривычных для его слушателей. «Мы с самого начала заявляли, — говорил он на заседании коммунистической фракции Всероссийского съезда рабочих-металлистов 6 марта 1922 года, — что Геную приветствуем и на нее идем. Мы прекрасно понимали и нисколько не скрывали, что идем на нее как купцы, потому что нам торговля с капиталистическими странами (пока они еще не совсем развалились) безусловно необходима. Мы идем туда для того, чтобы наиболее правильно и наиболее выгодно обсудить политически подходящие условия этой торговли».
Задачей конференции было объявлено обеспечение экономического восстановления Европы. На ее торжественном открытии премьер-министр Италии Луиджи Факта — 60-летний либерал, не обладавший политической волей или авторитетом, — провозгласил, что здесь нет ни победителей, ни побежденных, поскольку, кроме России, на конференцию были приглашены бывшие противники Антанты — Германия, Австрия, Венгрия и Болгария. Ллойд-Джордж заявил, что все участники конференции равны. Чичерин приветствовал оба заявления, пояснив: «Экономическое восстановление России как самой крупной страны в Европе, обладающей неисчислимыми запасами природных богатств, является непременным условием всеобщего экономического восстановления. Россия со своей стороны заявляет о своей полной готовности содействовать разрешению стоящей перед конференцией задачи всеми находящимися в ее распоряжении средствами, а средства эти не малы».
Пересказывать ход конференции, о которой много и хорошо написано, я не буду[1]. Не буду подробно рассказывать и о ее главной политической сенсации — подписании 16 апреля в городке Рапалло, под Генуей, советско-германского договора, который положил начало «рапалльскому» этапу в отношениях двух стран. Уже два дня спустя, 18 апреля, на стол германского канцлера Йозефа Вирта лег протест, подписанный главами союзных делегаций: «Нижеподписавшиеся державы с удивлением узнали, что Германия, не сообщив об этом другим державам, тайно заключила договор с советским правительством. Вопросы, затрагиваемые этим договором, составляют в данный момент предмет переговоров между представителями России и всех других приглашенных на конференцию держав, в том числе и Германии. Заключение подобного соглашения во время работы конференции является нарушением условий, которые Германия обязалась соблюдать при вступлении в число ее участников. Германия ответила актом, уничтожающим дух взаимного доверия, необходимый для международного сотрудничества». Премьер
