Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли
Хотя Гульельмо не назвал упомянутого им «мудрого» короля по имени, описание этого идеализированного правителя вполне соответствовало Роберту. Этот король действительно царствовал благодаря «благосклонности Апостольского Престола», а его подданные, не только духовно, но и мирски «особым образом» управлялись наместником Христа на земле.
Сам Роберт неоднократно подчёркивал как возвышенный статус понтифика, так и, косвенно, свою собственную отражённую от него славу. В проповеди, произнесённой в честь избрания Папы (это мог быть либо Иоанн XXII в 1316 году, либо Бенедикт XII в 1334 году), Роберт превознёс своего сюзерена как «великого священника, верховного понтифика, князя епископов, наследника апостолов, Авеля по первенству, Ноя по правлению, патриарха, подобного Аврааму, Моисея по власти, Самуила по суду, Петра по силе, Христа по помазанию». Слава, которую Роберт обрёл благодаря своей связи со Святым Престолом, была намёком на тему проповеди. Выбранная им фраза из Псалма 88:19 звучит так: «От Господа — щит наш» — стих, который, что немаловажно, продолжается фразой: «и от Святаго Израилева — царь наш»[342]. Слушатель проповеди, знакомый с Псалмами, сразу распознавал связь между Господом (или Папой сюзереном Роберта) и его собственным, богоизбранным королём.
Однако именно провансальский монах Франциск де Мейронн приложил множество усилий к тому, чтобы представить вассалитет Роберта по отношению к папству как силу, а не слабость. Этот вопрос для монаха стал своего рода навязчивой идеей, и он возвращался к нему в нескольких своих трудах. Как мы видели, его Трактат о власти мирской, хотя и представлял собой труд об императорской власти, затрагивал и вопрос о «низменном» подчинении Роберта Церкви, опровержению которого Франциск посвятил последние страницы своего опуса. Два других трактата, написанные Франциском в его студенческие годы в Париже, затрагивали ту же тему. Например, его Вопрос о послушании (Questio de obedientia) был по своей сути работой по философии морали, но был вдохновлён желанием защитить короля Роберта от нападок его недоброжелателей: «Чтобы проиллюстрировать, что подчинение означает благородство — вопреки тем, кто считает, что подчинение унижает благородство короля Сицилии, — я ставлю вопрос о том, является ли смиренное подчинение благороднейшей из нравственных добродетелей». Посвятив большую часть трактата изложению сути нравственных добродетелей, Франциск в заключении вернулся к своей изначальной мысли: послушание, очевидное в признанном подчинении Роберта Церкви, ставит его выше других государей[343]. В первой части трактата рассматривался вопрос о том, подчинялся ли император Папе de jure. Вторая часть, однако, была посвящена опровержению «многих людей, [которые] считают, что тот государь, который открыто признаёт своё подчинение Церкви в мирских делах, унижен рабством, что ставит его ниже других правителей»[344]. Главной темой четвёртого трактата Франциска О власти в Сицилийском королевстве (De principatu regni Sicilie) стала защита Роберта от «поверхностной логики тех, кто считает его правление менее благородным из-за его подчинения Церкви»[345]. Чтобы противостоять этим недоброжелателям, Франциск выдвинул утверждение о том, что подчинение Роберта Церкви делало его выше, а не ниже других государей. Такое подчинение могло означать превосходство, что в общем-то противоречило сложившемуся мнению, и Франциск это прекрасно понимал. Поэтому он тщательно изложил свою позицию, повторяя схожий ряд аргументов и аналогий во всех своих прокоролевских трактатах. Его основной принцип, почерпнутый (как он сам сообщает) из трактата Августина О духе и букве, заключается в том, что низшая сущность становится лучше, когда она соединена с высшей, чем когда она существует просто сама по себе; и такая совокупность иерархии сущностей, по определению, подразумевает подчинение одной другой[346]. Франциск проиллюстрировал этот принцип несколькими примерами: и животные, и люди обладают чувствами, но у животных они существуют сами по себе, а у людей они подчинены разуму, и это подчинение облагораживает чувства человека, делая их превосходящими над чувствами животных. Ещё один пример: политические добродетели практикуются как языческими, так и христианскими правителями, но языческие правители практикуют их ради самих себя, тогда как христианские правители подчиняют их высшим, теологическим добродетелям, и таким образом облагораживают сами политические добродетели[347]. Франциск также проиллюстрировал превосходство подчинения в трёхчастной схеме, через три природы человека. Там, где высшим уровнем является природа разума, остальные природы выстроены по степени подчинения ей. Таким образом, чувственная природа (не способная рассуждать сама по себе, но управляемая и повинующаяся разуму) превосходит растительную природу, глухую к призывам разума[348].
Доказав, что подчинение может означать превосходство, Франциск применил этот принцип к своей главной теме — иерархии власти. Он выделил четыре уровня правления[349]. Низший уровень был чисто светским, каковыми и были большинство государей. Второй уровень был светским по своей сути, но духовным по участию: это определяло правление Роберта, направленное преимущественно на мирские дела, но участвовало и в духовных в силу своего подчинения папству[350]. Третий уровень был духовным по своей сути и светским по участию. Это был уровень Церкви, направленной преимущественно на духовные дела, но участвовавшей в мирской сфере как надзиратель и высшая инстанция во всех делах, касающихся христиан. Наконец, высший, чисто духовный уровень был потусторонним уровнем небесной иерархии.
Таким образом, заключил Франциск, неверно считать, что король Сицилии и Иерусалима был менее благороден, чем другие государи, из-за своего вассалитета папству. Напротив, Роберт, повинующийся папству как в мирских, так и в духовных вопросах, подобен Адаму и Еве в Эдемском саду, покорным высшей божественной воле во всём, тогда как те, кто отказался от части этого послушания, подобны человечеству после грехопадения[351]. Или же Роберт подобен архангелу Михаилу в небесной иерархии, принявшему господство Бога, тогда как другие государи подобны Люциферу, непокорному ангелу, желавшему править самостоятельно[352]. С помощью подобных утверждений и аналогий Франциск сумел связать чисто светскую власть с низменной, растительной, или падшей, природой человека, с положением животных и язычников, и даже с повиновением Сатане. Что ещё важнее, он превратил статус Роберта как папского вассала из слабости в силу. Его правление было благороднее и совершеннее, поскольку оно лучше соответствовало своей конечной цели — божественному закону, который проявлялся на земле через Церковь. Двойное подчинение короля делало его единственным обитателем привилегированного иерархического уровня: мирского по сути, но духовного по участию.
Конечно, Роберт участвовал в жизни духовного мира, будучи ему подчинённым. Мы можем заметить этот тонкий нюанс в упоминании Франциска архангела Михаила. С одной стороны, Михаил являл собой пример абсолютного подчинения и когда Люцифер хвастался, что воспарит над облаками и станет соперничать с Богом, изумлённый Михаил ответил: «Кто подобен Богу?». С другой стороны, распространённое в Средневековье толкование этой истории подчёркивало не столько подчинение Михаила божественной власти, сколько его погружение в неё. Согласно Исидору Севильскому, чьи Этимологии, или Начала (Etymologiae sive Origines) были широко использованы толкователями позднего Средневековья священных текстов, дело было не в том, что Михаил поинтересовался кто
