Филипп Красивый и его сыновья. Франция в конце XIII — начале XIV века - Шарль-Виктор Ланглуа
Согласие (мнимое) папы и инициатива инквизитора (к выдвижению которой его подтолкнули) должны были с правовой точки зрения оправдать арест, конфискацию и все меры, какие собирались принять дальше. В результате проявление произвола превращалось в благочестивое деяние. «Гнев Божий, — заключал Ногаре от имени короля, — падет на этих сынов неверия, ибо мы поставлены Богом на высокий пост королевского величия ради защиты веры и свободы церкви».
Эту высокопарную речь публично читали в провинции. В Париже в воскресенье 15 октября состоялся народный «митинг» в садах королевского дворца; это было «новое издание» публичного собрания 1303 г., направленного против Бонифация. Доминиканцы, люди короля, развивали там тему, заданную официальным циркуляром.
Секретные инструкции по захвату владений и людей
Циркуляр был рассчитан на широкую аудиторию, но сопровождался конфиденциальной инструкцией короля своим агентам, написанной в лаконичной и решительной манере. Комиссары монарха по делу тамплиеров примут под управление владения ордена, составив их опись; они «возьмут людей под надежную и верную охрану», допросят их, и только после этого первого допроса обратятся к комиссарам инквизитора, чтобы выяснить правду «при помощи пытки, если потребуется». Тех, кто признается, они заставят записать признания. Чтобы добиться признаний, обвиняемым предложат выбирать между прощением и смертью. Их будут допрашивать, говоря общие слова, пока не добьются правды («правды, то есть признаний») и «пока те будут упорствовать».
Тамплиеры перед инквизиторами
Эти инструкции были выполнены буквально. За месяц брат Гильом Парижский и его помощники прислали в Тампль 138 узников. Протоколы заседаний и протоколы дознаний, произведенных инквизиторами в Шампани, Нормандии, Керси, Бигорре и Лангедоке, сохранились.
В Париже
Парижские тамплиеры один за другим вступали в низкий зал собственной крепости, представая перед монахами, которым помогали советники короля (Гуго де ла Сель, Симон де Монтиньи), секретари суда, палачи и которых окружала толпа зрителей, multi astantes. Нотариально заверенные отчеты регистрировали только показания; о пытках они умалчивали; но эти предварительные пытки были жестокими, позже жертвы заявили об этом. Жак де Саси видел, как от последствий допросов с пристрастием умерло двадцать пять братьев. Кого не подвергали пыткам, тех держали месяц на хлебе и воде перед приводом в суд. Впрочем, лучшее доказательство интенсивности пыток — это единодушие признаний, от которых почти все обвиняемые отказались, как только сочли, что перед ними беспристрастные судьи. Из 138 братьев, прошедших в Париже через огонь и железо инквизиции, нашлось всего несколько неколебимых сердец. Таким был Жан, по прозвищу Парижский, двадцати четырех лет; он ни в чем не признался, nihil dixit [не сказал ничего (лат.)]. Таким был брат Ламбер де Туази, сорока лет; он сказал, что в день приема от него требовали пообещать соблюдать многие обычаи ордена, «святые и благочестивые», и что «ничего прочего он не знал».
Признания сановников ордена
Среди тех, кто сделал признания, были и очень храбрые люди, например магистр Жак де Моле, Гуго де Перо, досмотрщик Франции, и Жоффруа де Шарне, прецептор Нормандии. Прецептор Нормандии признал, что отрекся от Христа и что прецептор Оверни советовал ему заняться содомией; на вопрос, плевал ли он на крест, он ответил: «Я уже не знаю, мы спешили». Гуго де Перо совсем сдал, признав, что отречение и плевок на крест были предписаны в уставах и что он сам советовал усвоить эти мерзкие обычаи; тем не менее он заявил, что не все братья принимались в орден с выполнением этих отвратительных обрядов, но после перерыва в заседании суда отказался от этого заявления: «Я плохо понял, я недослышал; я вполне верю, что всех братьев принимали так же, как и меня». Что касается Жака де Моле, он признал отречение и плевки. Вот как повели себя три первых сановника ордена. Как не извинить их подчиненных, которые, чтобы угодить своим мучителям, изощрялись в выдумывании вероломств, — Гильома де Жи, рассказавшего о грязных отношениях с великим магистром, Ренье де Ларшана, наводившего инквизиторов на мысль, что в первых словах «псалма степеней» Давида: «Ecce quam bonum et quam jucundum habitare fratres in unum» [Как хорошо и как приятно братьям жить вместе (лат.)], который тамплиеры пели в день принятия обета, надо искать непристойный намек?
В провинции
Как и парижские, провинциальные инквизиторы выполняли свой долг добросовестно. Они тоже собирали признания. «Адскими мучениями» они заставляли говорить самых строптивых. «Наши братья, — писали в 1310 г. последние защитники ордена, — сказали то, чего хотели палачи, dixerunt voluntatem torquencium».
Колебания Климента V
Если бы Ногаре и его сотрудники, доминиканцы Гильома Парижского, не были вынуждены считаться с Климентом V, темницы никогда бы не приоткрыли своих дверей; потомкам стало бы известно лишь завершение судьбы тамплиеров, как случилось со многими другими, представшими перед судами инквизиции. Но Климент V был оскорблен, узнав о налете 13 октября, совершившемся от его имени (или почти что), а на самом деле без его разрешения. Сколь бы низко ни пал этот болезненный папа, он осмелился 27 октября написать королю, чтобы пожаловаться на торопливый, оскорбительный образ действий его людей. Надо было договориться о компромиссе, который будет удовлетворительным одновременно для Святого престола с его чувствительностью и для королевского правительства с его замыслами. 22 ноября, казалось, все уладилось: в послании «Pastoralis praeeminentiae» за этот день Климент хвалил рвение Филиппа, сообщал о признаниях вождей ордена, заявлял, что потрясен, если не убежден, и предписывал всем христианским государям хватать тамплиеров своих государств. Однако в начале 1308 г. все переменилось: папа выразил недоверие, осудил поведение инквизиторов и епископов во Франции, приостановил их судебную процедуру, затребовал все дело себе. Орден был бы спасен, если бы глава церкви выдержал эту энергичную линию поведения: тамплиеры уже
