Американцы и все остальные: Истоки и смысл внешней политики США - Иван Иванович Курилла

«Один из народных святых». Рисунок для «Календаря свободы на 1852 год» с изображением Лайоша Кошута

Когда австрийский посланник направил ноту протеста по случаю поездки американского дипломата к восставшим венграм, вновь занявший к тому времени пост госсекретаря Уэбстер опубликовал резкий ответ. В письме австрийскому дипломату Хюльземану он обосновывал право США на поддержку демократических движений в других странах, по сути сделав заявку на новое место Америки в мире. Госсекретарь всячески подчеркивал, что «Соединенные Штаты желают успеха странам, борющимся за народную конституцию и национальную независимость». Причем, несмотря на нейтралитет американского правительства по отношению к европейским революциям, он подчеркнул, что «когда люди в Соединенных Штатах видят, как народы других стран <…> спонтанно движутся к таким же установлениям, как их собственные, то, разумеется, нельзя ожидать, что они останутся безразличными зрителями».

Это звучало как угроза, тем более вкупе с утверждением: «Власть нашей республики в настоящее время простирается над одним из богатейших и плодороднейших регионов на земном шаре, по сравнению с которым владения дома Габсбургов не больше чем пятно на земной поверхности»[58]. В частном письме приятелю Уэбстер объяснял, что ставил перед собой две задачи: «1. <…> высказаться и сообщить людям Европы, кто и что мы есть, и заставить их осознать беспрецедентный рост нашей страны. 2. <…> написать письмо, которое затронуло бы национальную гордость и заставило выглядеть смешными и глупыми тех, кто говорит о расколе»[59]. Использование внешней политики для подогрева националистических чувств и купирования внутреннего конфликта превращалось уже в постоянную практику американской политики.

Новая роль Америки как политического образца для остального мира обновляла пуританское представление о богоизбранности переселенцев. Герман Мелвилл писал в романе «Белый бушлат», опубликованном в 1850 году: «…мы, американцы, вынуждены отвергать максимы прошлого, видя, что вскоре мы по праву встанем в авангарде наций. Мы, американцы, особые избранные люди, мы — Израиль нового времени; мы несем миру ковчег свободы. Бог предопределил, а человечество ожидает, что мы свершим нечто великое, и это великое мы ощущаем в своих душах. Остальные нации должны вскоре оказаться позади нас. Довольно долго мы относились к себе скептически и сомневались, действительно ли пришел политический мессия. Но он уже в нас, и от нас зависит, сможем ли мы выразить его побуждения»[60].

Показательно, что этими словами у него заканчивается глава рассуждений о необходимости отмены телесных наказаний на американском флоте. Америка во всем должна была соответствовать своей высокой роли, рассуждения о которой использовались как аргументы для внутренних реформ.

На волне энтузиазма, вызванного волной европейских революций и победой над Мексикой, «Молодая Америка» превратилась из интеллектуального движения в политическую группу, ставившую своей целью революционизировать всю мировую систему, отодвинув традиционную дипломатию, расширяя сферу демократии путем завоеваний и покупки земель в Западном полушарии и используя прямые контакты с демократическими кругами европейских стран. Революции, однако, потерпели неудачу, а «Молодая Америка» не пришла к власти в США и постепенно угасла. Тем не менее ее взгляд на роль Соединенных Штатов в мире остался частью политического наследия эпохи, предшествующей Гражданской войне[61].

Еще одним последствием провала европейских революций стала эмиграция в США многих революционеров. Их было, конечно, меньше, чем бежавших от голода ирландцев, зато эти люди были политически активны и хорошо образованны. Они продолжили политическую деятельность в своей новой стране, став заметной частью ее политического класса. Самым известным из «людей сорок восьмого года» (forty-eighters) стал Карл Шурц, бежавший в Америку после подавления Пруссией революционного движения в Рейнской провинции и ставший в США генералом Севера в Гражданскую войну, а затем сенатором от штата Миссури и министром внутренних дел. Присутствие таких людей в политической элите напоминало американцам об их глобальной миссии.

Ясное представление об Америке как образце и маяке для революционеров Европы требовало определения и противоположного полюса — бинарные схемы вообще характерны для социального конструирования. И на роль этого полюса впервые оказалась предложена Россия, страна — хранитель Венской системы международных отношений, принципа легитимизма и Священного Союза.

Выбор России в качестве Другого вполне объясним: разрушая представления о международной политике, поддерживавшиеся Священным Союзом, революции 1848–1849 годов актуализировали картину мира, в которой основой для описания политической действительности стали оппозиции «республика-монархия», «свобода-деспотизм», «нация-империя». И если первые части этих пар приписывались США, то вторые наилучшим образом связывались с Россией.

Начиная с этого периода Россия и Америка смотрели друг на друга как на проекцию Европы. Две страны в наибольшей степени воплощали в себе полярные подходы к государственному устройству и противоположные оценки демократии и либерализма. Для американцев Россия была воплощением всего «неамериканского» в Европе, тогда как для русских Америка оставалась наиболее радикальным вариантом Европы. Александр Герцен так писал об этом: «…как Северная Америка представляет собою последний вывод из республиканских и философских идей Европы XVIII века, так петербургская империя развила до чудовищной крайности начала монархизма и европейской бюрократии»[62].

Глава 4

Гражданская война и Реконструкция: как американцы чуть не раскололись на две нации

Как нация свободных людей, мы будем жить вечно или умрем от самоубийства.

АВРААМ ЛИНКОЛЬН (1838)

Эпоха Гражданской войны и последовавших за нею Реконструкции Юга и индейских войн стала самым кровопролитным временем в американской истории. Война изменила нацию, уничтожив рабовладение и закрыв навсегда вопрос о праве штатов на самоопределение. Внутренний конфликт закончился компромиссом и политическими решениями о включении в американскую нацию вчерашних рабов и индейцев, однако эти решения не удалось провести в жизнь. Европейцы-современники имели основания смотреть на США с позиций нравственного и политического превосходства. В результате к концу периода американцы все еще находились в поисках такой картины мира, которая вернула бы им привычное положение образца или маяка, указывающего путь остальному человечеству, — образа, воплощенного в статуе Свободы, установленной в нью-йоркской гавани в честь столетия независимости[63].

Мятеж, война между штатами, или Гражданская война

1 апреля 1861 года, через месяц после вступления Линкольна в должность президента и за две недели до первых выстрелов Гражданской войны, государственный секретарь Уильям Генри Сьюард отправил меморандум своему начальнику. Сьюард сам имел президентские амбиции, и сейчас он не мог спокойно смотреть, как Линкольн медлит с решительными действиями, в то время как страна катится к